Фразу закончить не успел, когда… Понял, чего ждать можно. Лосем в капкан попавшим заревел:

– Мля-а! Подъём, бродяги! Нах! Сматывайся, кто жить хочет!

Народ к похожим ситуациям привычный, мухой на ногах очутился.

– Куда?

Костя, почти не разбирая дороги, уже к открытым окнам скакал. Рыкнул:

– По норам! Под боком окопы нарыты! Туда!

Кто-то чуть ли не фальцетом заблажил:

– Оружие!

– Нах!..

Ногой оттолкнулся от подоконника, перекатом нырнул наружу.

Оказавшись на ногах, порскнул вправо, за спиной слышал дыхание толпы сослуживцев, поливающих матами то ли его самого, то ли начальство, то ли себя родных и любимых. Причём матерились, но падая, вставали, неслись сломя голову, как стадо баранов за вожаком, и кажется не отставали. Гахнуло где-то в стороне. Ещё! Ещё! И ещё-о!.. Дальше словно врата ада разверзлись. Пока ещё не оглох, действительность на звук воспринимал и по шуму ломающихся, как карандаши вековых сосен. Бежал. Спотыкался и падал. Снова бежал куда-то. Куда угодно, лишь бы подальше от урагана огня. В-ва-а! Считай, рядом разорвалось. Метрах в трёхстах. Оглох, но повезло, когда уже и не рассчитывал.

Упал, чебурахнувшись боком. Боль в рёбрах показалась малой толикой того, что содрогалось, мерцало, горело и плавилось за деревьями и стенами строений. Окоп, траншея – это единственный шанс выжить при артобстреле. Упал в самый её низ, в эмбрион свернулся и при каждом разрыве, когда земля содрогалась и казалось подбрасывала тело вверх, молился… Нет, не так. Просил помощи у всех известных ему богов. Сразу у всех и по отдельности. Авось пронесёт! А подспудно одна мысль сознание сверлила:

«Ну почему бронежилет не захватил?..»

В стороне, метрах в 50-ти гремонуло.

«…Сейчас бы броником накрыться. Да, глубина окопа, да, плюс высота бруствера! Может и пронесёт!»

Шарахнуло рядом. Ощущения… Ощущения паскудные. С колокольни молодого парня родом из 12-го века, так и вообще несообразные пониманию. Ясно одно – у него нет никакого контроля над своей собственной жизнью. Здесь и сейчас, ни ты, ни твоя жизнь тебе не принадлежат. Всюду царит случайность. Как бы осторожен и подготовлен ты ни был, можно погибнуть. А можно уцелеть при полной безалаберности. Картина мира полностью переворачивается.

«П-пронесё-от?»

Ага! Как же! Пронесёт! Судя по содроганию почвы, хахлы мочат по площадям, а разрывы всё ближе и ближе к его траншее придвигаются. Он в ней, кажется не один такой. Кто-то ещё успел спрыгнуть. Сверху на Хильченкова ссыпалосось большое количество земли.

«А, чтоб тебя! Придавило! Может так и лучше? Пфу!»

Продышаться бы, вот только голову над бруствером поднимать не нужно. 97% ранений – это минно-взрывные травмы.

Время затормозилось или неруси действительно не жалеют припаса? То, что сейчас использовал по ним противник, оружие страшное, которое не оставляет шансов на выживание.

Константин в обоих ипостасях воин. В нынешней,.. до отсидки,.. кавалер Ордена Мужества, медали За Боевые Заслуги. Через смерть один раз прошёл, побывал в десятке командировок, в которых смерть за спиной стояла и пристально наблюдала, как себя человек поведёт.

Он видел, как горела и падала вертушка с его товарищами.

Видел, как взрывом мины под ногами, напарник лишается иллюзий на возвращение в строй живых.

Мечом отбивался от наседавших, превосходивших численностью татей.

Вскрывал объекты заказов, забитые под завязку вооружённой до зубов охраной.

Костя думал, что испытал в жизни многое и знает о страхе всё. Да-да! Хильченков никогда дебилом не был и как любой нормальный, страх испытывал, но давил его в себе, на нужный отрезок времени прятал в самый потаённый уголок души.

Так вот, ни хрена он не знал!

10 минут работы РСЗО по лагерю,.. Может меньше. …показались вечностью.

Так страшно Хильченкову не было… ни-ког-да! Всё взрывалось, содрогалось и пылало, а он мог лишь молиться. Казалось, что каждый прилёт точно по нему. Летящую мину можно услышать и отреагировать на неё. Снаряды из «Града» летят вдвое быстрее скорости звука. Услышать выстрел и звук летящей в тебя ракеты невозможно. Залп хорошо виден. Ночью это яркая вспышка на горизонте. Только всё это сейчас не существенно. Тяжелый снаряд на сверхзвуковой скорости и шесть килограммов взрывчатого вещества легко пробивают стены домов и ломают междуэтажные перекрытия. Осколки после взрыва летят вверх и в стороны.

Наконец, последний снаряд разорвался. Наступила тишина, которую Костя не сразу услышал и распознал.

Дошло:

«Всё, что ли?»

Пошевелился. Голова как чугунная и это при том, что ладонями уши прикрыть додумался. Сбросил с себя засыпавшую тело землю. Уселся.

– Сука…, – выдохнул и попытался выплюнуть наполнившую рот густую солёную жидкость с характерным железным привкусом.

На слух, который, как ни странно работал, определил – по траншее потихоньку народ зашевелился. Стонут. Ругаются. Вроде никого не убило. Отряхиваясь и возвращаясь к жизни, на ноги поднялся. Сквозняком до обоняния донесло запах. Воняло мочой, блевотиной и толом.

Выглянул за бруствер. В глазах плыло. Он часто моргал, пытаясь сфокусировать взгляд, но получилось не очень – вокруг всё было как в тумане. Правда, туман был каким-то необычным… Розового цвета… И в эту минуту РСЗО нерусей заработали по второму заходу. Нырнул обратно, прикрыв уши, свернулся эмбрионом, терпел…

Когда апокалипсис местного значения прекратился, и по округе стало потише, выбрался наверх. Увиденному ужаснулся. Ещё вчера это место выглядело по-другому. В верхушках крон при гуляющем ветре шумел сосновый бор. Сосны, образуя зелёный шатёр, тянулись к ясному, голубому небу. Внизу под шатром по дорожкам и тропам ходили люди, не умолкали голоса моторов военной техники. Сейчас же, в ночной мгле, в ярком пламени пожаров горели разрушенные здания. Горел поломанный лес, взрывами разделанный на просеки. Горело железо боевых машин. Клубы чёрного, едкого дыма с примесью запаха горелой людской плоти, бередили дыхание, заставляя тех, кто выжил в этом аду, кашлять и отхаркиваться гарью.

Весь лагерь сегодня напоминал мясорубку, в которую ещё вчера сунули живых людей, а обстрел нерусями превратил их в фарш. Часть сознания Хильченкова отказывалась понимать, что всё это произошло с ним. Оглянулся. Кашель и стоны за спиной привлекли внимание. В отсветах языков огня различил знакомые лица, перекошенные от боли, злости и безысходности.

Борька Гайдамак. Гай. Севастопольский хахол, по сути наш до мозга костей, бывший наёмник. Живой. От шторма чувств внутри сознания, пыхтит и волком смотрит. Ему сейчас того, кто РСЗОшкой руководил и на кнопку жал отдать, на части бы разорвал и не поморщился.

Кроха. Петька Ступин. Богатырь, по-другому не назовёшь. Стоит, морщится, машина-убийца. В душе добряк, его пронять трудно. На лице кровь. Ну, да. Это из ушей. Оглох наверное.

Мишка Брук. Сионист хренов. Тоже живой. Было бы жалко, если б погиб. Прикольный он. Вон на лице такое же выражение, как у Гая. Не до шуток ему.

Викинг. Шар. Лом, Азамат, Сокол. Надо же! Все три снайпера живы.

Все, что ли? А остальные?

Спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Есть ещё, кто живой? Или все тут?

Сокол откликнулся, произнося имена выживших спокойно, как танк:

– Есть живые. У Скифа обе ноги перебиты. Раны открытые, ремнями перетянули. Белый, Кот, Мага, Мурк. Все ранены. Всех в траншее пока оставили, а то ведь неруси ещё стрельнуть могут.

Сионист подсказал:

– Курс и Лёлик, тоже ранены. Лёлик тяжело. Где бы сейчас медика найти?

– Нигде. – Буркнул Гай.

Это точно. Какой тут медик, если всё порушено и горит.

– Слушай, Сникерс, – спросил Брук. – Ты как прочухал, что ныкаться нужно?

Ответить не успел. Со стороны соседнего здания, кстати не так сильно разрушенного, как их бывшая казарма, послышался чем-то знакомый хриплый голос:

– Мужики-и! Помощь нужна!

– Кто зовёт? – громко спросил Костя.