Короче говоря, пациенткам врача с подобными внешними данными стоит хорошенько поразмыслить, прежде чем давать согласие на общий наркоз. К женскому полу Литвинас был более чем неравнодушен — собственно, ради успеха у дам он пошёл и на масштабное воровство, и на пластические операции.

Но я не стал прохаживаться насчёт внешности эскулапа-прохиндея. Лишь кротко попросил:

— Не надо называть меня Гюрзой. Такое право заслужили всего несколько человек… Когда я слышу это прозвище от прочих, то становлюсь не слишком приятен в общении.

Что я разумею под последними словами, доктор хорошо знал — сам же и латал челюсть своему громиле-ассистенту, по совместительству телохранителю. Тот здоровяк, известный под малоподходящим к нему прозвищем Стопарик, обладал крайне раздражавшим меня чувством юмора. Сейчас, впрочем, Стопарик в клинике отсутствовал, все свои делишки доктор вёл в одиночку. По его словам, у верзилы серьёзно заболела мать, отчего он попросил и получил недельный отпуск. Кто-то тут явно врал — или Литвинас мне, или Стопарик доктору. Организмы определённого сорта за матерями не ухаживают. Однако наплевать, даже если доктор втихую пустил своего подчинённого на органы для трансплантации. Каждый зарабатывает на жизнь, как умеет.

Литвинас поскрёб затылок, обрушив на свой бирюзовый медицинский костюм прямо-таки листопад перхоти. И вернулся к насущному:

— Так что будешь с клиенткой делать после допроса?

— Продам в гарем, в Малайзию, — отрезал я. — Что-нибудь нашёл у неё любопытное? Следы операций? Характерные ранения? Имплантаты?

— Имплантатов нет, ни одного… Ты понял? Вообще ни одного.

Так-так-так… Любопытно. Ни одного — значит, нет и «утки» — УУД, универсального удостоверения личности, — пластинки, вживлённой в предплечье правой руки. На сектантку из сельской глуши, отказавшуюся из религиозных соображений от обязательной процедуры, девица никак не похожа. А в мегаполисе УУД может отсутствовать лишь у людей, ведущих насквозь нелегальную жизнь, без какого-либо прикрытия.

— Давно «утка» вырезана?

— Года три-четыре назад, причём вполне профессионально.

— Что-нибудь ещё?

— Есть второй похожий шрамчик, того же примерно возраста. Вот тут… — доктор показал, где — на внутренней поверхности левого бедра.

Понятно… Точно в том же месте след от скальпеля ношу и я, получил его, увольняясь со службы. Ещё одна бывшая, значит. Что же вы так лопухнулись, коллега?

— Ладно. Готовь её к разговору. Сколько с меня причитается, кстати?

Доктор назвал сумму. Я молча посмотрел на него долгим, задумчивым взглядом. Доктор заскрёб затылок вовсе уж яростно (пришлось даже шагнуть назад, спасаясь от перхотной метели) — и убавил свои запросы на двадцать процентов. Я кивнул.

Литвинас приступил к делу. Сделал девушке инъекцию в локтевой сгиб, вытащил иглу капельницы из вены, защёлкал тумблерами каких-то мудрёных медицинских приборов, выстроившихся у стены.

И тут раздалась музыка, всего несколько тактов, — громкое тревожное «та-та-та-там-м-м-м» из Пятой симфонии Бетховена. Короткая пауза, и снова: «та-та-та-там-м-м-м». Кто-то стоял у входной двери и желал попасть внутрь. Звукоизоляция здесь качественная, шум подъехавшей машины слышен не был.

Доктор весьма подозрительно посмотрел на меня. А я на него — с не меньшим подозрением.

— За тобой хвост? — спросил Литвинас, зачем-то сильно понизив голос.

— Может, твои клиенты? — пожал плечами я.

— В ближайшие два часа никого не жду, — бросил на ходу доктор, выходя в соседнее помещение, выполнявшее по совместительству функции стерилизационной и склада всякого медицинского барахла. Я прошёл вслед за ним.

Окна и здесь, и в палате, где лежала наша пациентка, выходили на другую сторону дома, однако имелся экран внешнего обзора. И он продемонстрировал — на подъездной дорожке появилась, кроме «гарпии», ещё одна машина. «Пежо-регент», позапрошлогодняя модель. Далеко не самая навороченная тачка, но и не дешёвка. Кататься на такой, по большому счёту, может кто угодно.

Эти «кто угодно» в количестве двух персон стояли у входа. На одном серый деловой костюм, галстук. Второй одет в более свободном стиле: куртка из тончайшей замши, полуспортивные брюки, кроссовки. Кто и зачем — по виду не определить.

— Может, и вправду клиенты? — задумчиво предположил Литвинас. — Встречаются такие — словят перо или пулю, и несутся сюда сломя голову, даже без звонка, знают: я всегда дома…

Ни один из парочки не напоминал словившего пулю, перо или иной вредоносный для здоровья предмет. Хотя страждущий мог оставаться и внутри «пежо».

— Надо открыть, — решился доктор. — Побудь здесь, проследи за красоткой, скоро очухается. Я их быстро спроважу, кто бы ни были.

— Проверь все вокруг дома, — посоветовал я.

Бережёного бог бережёт… Визитёры, стоящие на крыльце, могут лишь отвлекать внимание от настоящей группы захвата, подбирающейся с тыла.

Литвинас хмыкнул недоверчиво, но пощёлкал тумблерами — никого. Объёмные датчики и датчики движения отрапортовали то же самое — существа крупнее кошки на подступах к дому не обнаружены. А установленная наверху, на мачте с антенной камера дальнего обзора засвидетельствовала: других, кроме «гарпии» и «пежо», машин в радиусе двух километров нет.

Одновременно я повозился с детектором смарта, — не такая уж хитрая у Литвинаса стояла система, вполне по зубам профессионалам, специализирующимся на борьбе с охранными устройствами. Но и детектор не засёк постороннего вмешательства в электронику доктора.

Литвинас отправился исполнять обязанности привратника, на ходу подзывая свистом Блонди — эта здоровенная немецкая овчарка появилась в его доме после того, как Стопарик не оправдал надежд в роли охранника.

А я, вопреки предложению доктора, не стал следить за пациенткой, вместо этого продолжил наблюдать за крыльцом и «пежо». Видел, как дверь приоткрылась на длину цепочки, один из пришельцев что-то произнёс в образовавшуюся щель, — и через несколько секунд путь был открыт.

Вроде бы всё в порядке, каких-нибудь подозрительных незнакомцев Литвинас не стал бы впускать, особенно когда в доме криминальный пациент…

И всё-таки чувство тревоги не исчезло. Наоборот, во весь голос вопило: опасность! Опасность!! Опасность!!!

Своему чутью я привык доверять, пусть даже оно подаёт иногда ложные сигналы. Лучше перебдеть…

Достав пистолет, я покинул стерилизационную, пересёк палату — девушка лежала по-прежнему неподвижно и безгласно. Стараясь ступать бесшумно, вышел в жилую половину дома. Снизу, из холла — негромкие голоса, слов не разобрать, но тон ровный, спокойный.

Но отчего так скулит Блонди? Жалобно, словно побитый щенок, как будто её невеликий собачий разум охвачен смертельной тоской, смертельным ужасом?

Я снял «горчичник» с предохранителя и встал так, чтобы видеть часть холла и ведущую сюда, на второй этаж, лестницу. Пришельцы пока что оставались вне поля зрения. Соответственно, и я не был им виден.

— Всё в порядке, дорогая! — крикнул Литвинас. — Это налоговые инспектора!

Доктор не был женат — и, невзирая на странное обращение, крик его адресовался мне, а отнюдь не выходящей из бессознательного состояния пациентке.

Дело в том, что сотрудников налоговой службы он ненавидел люто, ещё с тех времён, когда трудился начмедом, — именно они начали раскручивать дело, завершившееся столь печально для доктора. Имелась у Литвинаса присказка, которую я хорошо знал: «Волка кормят ноги, а казну — налоги». И ещё одну он любил повторять: «Когда ко мне приходит налоговый инспектор, мне хочется сначала выстрелить, а потом уж узнавать, зачем он явился».

Намёк понят, герр эскулап.

Теперь Игорь чувствовал себя гораздо лучше — не сравнить с тем полутрупом, что совершил меньше суток назад путешествие по безлюдной «Немезиде». Жар и учащённое сердцебиение оставались, но руки и ноги действовали на два порядка лучше, ушли внезапные приступы дурноты, и сейчас ночной вояж показался бы детской прогулкой, а тогда пришлось тяжко, пару раз он был на грани того, чтобы потерять сознание…