Потом прочие участники полёта хрустели чипсами, и демонстрировали, как не засохнуть в невесомости без лучших в мире газированных напитков, и рекламировали ещё множество полезных, вкусных и жизненно необходимых вещей…

Потом пошла нарезка фрагментов прошлых передач: ракета, стартующая с плавучего космодрома, и шумные сборища в кают-компании «Немезиды», и задушевные разговоры в двухместных каютах, и прочие детали и детальки внеземного нелёгкого быта.

Потом установленные в капсулах камеры начали по очереди показывать участников проекта, ожидающих решения телезрителей. Напряжённые, тревожные лица. Цифры рейтингов замелькали с куда большей скоростью. В противоположном углу экрана — другие цифры, обратный отсчёт времени, оставшегося до конца голосования.

Три минуты, две, одна… Ноль в первом окошечке. Пошла последняя минута. Чья-то и в самом деле последняя минута… Цифры рейтингов окончательно взбесились — за мельканием десятков и сотен проголосовавших не уследить глазом, видны лишь изменения в тысячах. Миллионы у экранов затаили дыхание, валидол и валокордин наготове.

Снова общий план станции. Обратный отсчёт — 00:00. Цифры рейтингов исчезают. Мало кто успел понять, против какой из фамилий напоследок оказалась наименьшая цифра.

Двухсекундная пауза тянется бесконечно, и…

Неяркая вспышка, громкий хлопок пироножа — явно наложенный спецэффект, какие уж там звуки в космическом вакууме. Аварийная отстыковка. Одна из капсул отделяется от «Немезиды» и медленно плывёт в чёрное никуда. Системы автономного жизнеобеспечения отключены, воздуха внутри на пятнадцать-двадцать минут. Кто-то выбыл из игры. И из жизни.

Но кто?

И вдруг, совершенно неожиданно, — снова рекламный блок.

Ответ прозвучал — но на десять минут позже, чем при прошлых эфирах голосований. Техническая накладка. Неудивительно, с каждым днём «Немезида» всё дальше от Земли…

Не лгала реклама, ой не лгала. Ни словечком. Не подвёл шампунь, чьё название переводилось с французского как «Свежий ветер», не подвёл родимый…

Русые волосы Насти Чистовой (в миру — Кузякиной) оставались такими же пушисто-нежными, такими же невесомыми… В прямом смысле слова невесомыми. Никаких секущихся кончиков, никакой, упаси Господи, перхоти. И — ни капельки крови.

Кровь парила лишь вокруг её фигуры, нелепо раскорячившейся, повисшей в центре спасательной капсулы. Парила, собравшись в шарики идеальной формы.

Стрельцов чисто теоретически знал, что так оно и происходит при отсутствии гравитации — и всё равно изображение на экране коробило своей неправильностью. Подсознание упрямо вопило: «Не может такого быть! Не может!» Трупу полагается мирно лежать, но не левитировать. А пятна крови, и кусочки черепа с прядями прославленных бесконечными рекламными роликами волос, и частицы мозгового вещества, — должны располагаться вокруг неподвижного тела, а не пародировать иллюстрацию из «Занимательной космонавтики».

Тошнотворная картина… Хотя навидался за свою жизнь Стрельцов и криминальных трупов, и мест преступлений предостаточно, — всё равно тошнотворная.

По всему судя, оператора, проводившего последнюю съёмку Насти, жизнь с застреленными людьми вообще не сталкивала. Переносная камера в его руках дёргалась, а саунд-трек состоял из сдавленных звуков, без труда опознаваемых как сдерживаемые рвотные позывы.

«Сейчас сблюет», — подумал Стрельцов. Он и сам почувствовал противное шевеление в желудке и пищеводе — когда представил, как к парящему в капсуле непотребству добавятся полупереваренные остатки шоколадного батончика «Космо» (их ежедневно поедали в обязательном порядке все участники космического шоу — непременно под камерами, непременно с неземным блаженством на лицах).

Обошлось. Желудки справились — и у неведомого оператора, и у Стрельцова.

ГП видел запись явно не в первый раз — и держался спокойно. Относительно спокойно: ногти — длинные, наманикюренные — выстукивали по полировке стола бесконечную дробь, негромкую и неприятную.

Жоржик Измайлов спокойным не мог быть по определению — натура тонкая, ранимая, творческая… Ёрзал на стуле, кривил физиономию в страдальческих гримасах, демонстративно отворачивался от экрана — но вновь и вновь возвращался к нему взглядом. Хотя и для него съёмка наверняка не стала откровением.

Лось сидел прямо и неподвижно. Казался равнодушным, как истукан с острова Пасхи. Впрочем, он всегда таким казался: лицевые мышцы, выращенные из стволовых клеток кудесниками «Росбиосинтеза», прижились хорошо, но мимикой на эмоции своего владельца отчего-то не откликались…

Стрельцов вздохнул. И чистосердечно признался:

— Ничего не понимаю… НИ-ЧЕ-ГО.

Он действительно не понимал. Миллионы, если не миллиарды людей с замиранием сердца следили, как мелькали в нижних углах их экранов цифры — голосование получилось напряжённое, замыкающая тройка участников шла, как говорится, ноздря в ноздрю… А потом те же миллионы и миллиарды видели, как сработала аварийная отстыковка: взрыв пироножей отшвырнул капсулу с проигравшей Настей от шлюза «Немезиды». Пуповина кабеля натянулась и лопнула — оборвав прощальную фразу девушки: «Прощай, мама! Я…» — фразу, сотни раз прокрученную с тех пор в эфире… И крохотная скорлупка капсулы поплыла под трагически-надрывную музыку в бескрайность космоса — уменьшаясь, уменьшаясь, уменьшаясь…

Многочисленные поклонники Чистовой обливались слезами… Долго обливались, часа три. До тех пор, пока в идущем на Центральную Европу повторе не узрели маленькую техническую накладку: финальные кадры трагедии задержались в эфире на пару секунд дольше — и в самый последний миг в углу экрана мелькнул силуэт «шаттла», догонявшего капсулу.

Тут же возликовали фанатские сайты и форумы: «Жива Настена! ЖИВА!!!»

И остальные «погибшие», как уверяли фанаты друг друга, непременно появятся на вручении приза победителю — живые, здоровые, улыбающиеся…

Насчёт остальных Стрельцов не был уверен, но Насте Чистовой улыбаться в прямом эфире уже не придётся. «Росбиосинтез» выращивать из стволовых клеток запасные головы пока не научился…

— Вы, золотой мой, не совсем представляете специфику подобных шоу, — проворковал Генеральный, сопроводив реплику томным взглядом.

Стрельцов украдкой поморщился. Манеры ГП не то что намекали — во весь голос вопили об ориентации, весьма далёкой от традиционной. Однако самыми тщательными оперативными разработками не подтверждались и эти намёки, и эти вопли. И даже инсинуации жёлтой прессы не подтверждались. Чист был Генеральный Продюсер КРТ (Коммерческого Российского Телевидения), чист, аки праведник Лот посреди теле-Содома и шоу-Гоморры… Очевидно, всего лишь не хотел выглядеть белой вороной на голубятне.

— «Наши звёзды», серебряный вы мой, по техническим причинам идут в эфир с небольшой задержкой.

— Ну да, пресловутые двадцать секунд… — вспомнил Стрельцов.

— Какие двадцать секунд? — капризно встрял Жоржик. — Какие двадцать секунд? У нас на монтаже и режиссуре люди работают, не роботы! Два часа, и ни центом меньше! А я, между про…

ГП одарил лучшего своего шоумена коротким взглядом, отнюдь не томным. Жоржик смолк на полуслове, словно в режиссёрской кто-то дёрнул убирающий звук тумблер.

А затем Генеральный просветил Стрельцова и Лося, — регулярно именуя их по ходу рассказа всевозможными прилагательными, образованными от названий драгоценных и полудрагоценных минералов, металлов и сплавов.

«Попался бы ты мне в две тысячи двенадцатом, во время Большой Зачистки, — неприязненно думал Стрельцов, — показал бы я тебе «гиацинтового» и «александритового»… У нас в кабинетах тогда олигархи плакали, как дети…»

Но под Большую Зачистку ГП не угодил, пробившись в высшие сферы уже после финансовой амнистии. И бестрепетно разливался соловьём, разъясняя нюансы нелёгкой своей специфики.