Счёт пошёл на секунды. Игорь заранее включил резак, нажал клавишу, снимавшую блокировку входного люка — последовавший негромкий лязг показался оглушительным, разнёсшимся по всей притихшей станции. Тут же, не теряя ни доли мгновения, Игорь мощным толчком распрямил ноги: одним и тем же движением распахнул люк и вылетел в коридор живой торпедой — трюк, возможный лишь в невесомости.

У лючка — никого. Закрыт, как и положено. Игорь повёл резаком вправо-влево, словно тусклым факелом — опять никого. Хотел обернуться, и…

Страшный удар по затылку швырнул его вперёд. После такого удара тело должно бы рухнуть, и замереть неподвижно — надолго, а то и навсегда.

Игорь Звёздный не рухнул — летел и летел по коридору, так и не выпустив из руки работающий резак. Невесомость…

Вначале была боль.

Дикая.

Кошмарная.

Непредставимая.

Никаких иных ощущений — ни осязательных, ни звуковых, ни визуальных. Лишь Её Величество Боль. Безбрежный огненный океан, в котором плавал не Игорь Проскуряков — но некий фантом, смутно сознающий, что должно быть, что возможно и иное, вне боли, существование, — но толком не помнящий о своём безболезненном бытии.

Потом — так ничего и не вспомнив о прежней жизни — он понял, что умер. Умер и превратился в ЭТО. В огромный и корчащийся сгусток раскалённый плазмы. Тут же откуда-то родилось не слово — слова все сгорели в океане пламени, вместе с тем, чем их надлежит произносить и слушать, — родилось понятие: звезда. Он — звезда. Он умер и стал звездой. Так и бывает, со всеми и всегда, и нечего ломать голову: что ждёт там, в конце туннеля между миром живых и миром мёртвых. Не напрягайте мозг, просто поднимите взгляд к ночному небу. Над вами кладбище. Над вами мириады умерших, сгорающих в адском пламени посреди мёртвой чёрной пустоты. Сгорающих и вопящих от дикой боли. Вслушайтесь в музыку звёздной сферы: это хоровой вопль мертвецов…

И когда он осознал, что умер, — сообразил, что всё-таки жив. Ему очень плохо, но жив…

Потом вернулись кое-какие другие ощущения — неполные, усечённые, едва-едва, искажённым далёким эхом пробивающиеся сквозь огненную завесу боли: Игорь смутно чувствовал, что с ним что-то делают, но не мог понять — что… И обрадовался: это замечательно, потому что хуже того, что было, ничего уже произойти не могло.

Потом огненная бесконечность стремительно начала уменьшаться — он видел её приближающиеся со всех сторон границы. Ближе, ближе, ближе — и не осталось почти ничего, звезда стянулась в крохотную, нестерпимо сверкающую точку, тоже очень болезненную, воспринимаемую как игла, воткнутая в нервный узел.

Потом не стало и этого: точка погасла, боль ушла, осталась чёрная пустота, непроглядная и безмолвная, — и повисшее в ней бесплотное эго Игоря Звёздного, не знающего и не помнящего, кто он такой и зачем он тут.

Ничто не происходило, и время исчезло: может быть, вечность схлопывалась в наносекунды, а может быть, мгновения растягивались в эпохи и эры, — он не знал. Висел и удивлялся тому, что никак не может потерять сознание, хотя осознавать ему абсолютно нечего…

Первое, что он увидел, оказалось женщиной. Нет, не так… ЖЕНЩИНОЙ — изумительной и прекрасной. Совершенной. Наверное, прекраснее её не было в мире. Впрочем, вполне возможно, что другие, кроме неё, женщины на свете не обитали — какой смысл в их существовании рядом с таким совершенством? — и любые сравнения исключались по определению… Человек, только что открывший глаза, очень мало помнил об окружающем мире.

— У-у-у-ф-ф, — сказала прекрасная женщина, и звук её голоса был чарующим.

Она провела рукой вправо-влево, внимательно следя за реакцией человека. Констатировала:

— Очнулся… С возвращением, Игореша!

«Барби…» — подумал Игорь Проскуряков. Память возвращалась стремительно — лавиной понятий, слов и воспоминаний. Он попытался сказать то же самое вслух. Не удалось — раздалось нечто невнятное, состоящее лишь из носовых гласных.

Игорь упрямо попробовал ещё раз. Вышло чуть лучше, первый слог — «ба» — почти получился, хоть и походил отчасти на «ва».

— Не надо ничего говорить, — посоветовала Барби. — Сейчас — не надо.

Он не внял. Упрямо напрягал гортань, язык, губы — и наконец произнёс-таки с трудом, с запинкой:

— Б-бар-би…

И тут же застонал от обиды, от жуткой несправедливости — Барби исчезла из поля зрения, а повернуть голову никак не получалось… А он только что, пользуясь вернувшимся умением, собрался сказать ей, как она прекрасна и как он любит её.

Что-то кольнуло Игоря в руку — он отметил это краешком сознания, почти не чувствуя боли. И сразу белые стены медизолятора начали движение — закружились вокруг Игоря, сначала медленно, потом всё быстрее, быстрее. Их мелькание воспринималось болезненно и вызывало сильную тошноту, казалось, что кружится он сам — Игорь закрыл глаза, пытаясь хоть так стабилизировать не то себя в пространстве, не то пространство вокруг себя. Не помогло — теперь вращение продолжали жёлтые и красные фантомные пятна — быстрее, быстрее, быстрее — размазывались в полосы, и их крутящаяся воронка неумолимо затягивала Игоря. Он отчаянным усилием попытался задержаться на краю, зацепиться хоть за что-то — не смог и соскользнул по сужающейся спирали в никуда…

Теперь он мог говорить — медленно, передыхая и собираясь с силами после каждого слова. Но мог. И первым делом сообщил главное:

— У нас… убийца…

Сам понял, что получилось смутно, неясно, и попытался как-нибудь внятно, коротко и убедительно сформулировать мысль: речь не о нём, вернее, не о том, кто так с ним обошёлся… Не успел.

— Я знаю, — сказала Барби на удивление спокойно. — Настю уже нашли.

Наверное, в его глазах стоял вопрос, или целая череда вопросов, потому что Барби сочла нужным пояснить:

— Когда началась пальба, Стас… того… немного психанул. Кинулся к капсуле. Не то в космос сбежать решил, не то отсидеться. Открыл — а там… Ты ведь всё знаешь? Ты её и закрыл, чтобы панику не поднимать?

Кивнуть сил не было, Игорь опустил и после паузы поднял веки.

Но о какой стрельбе речь? Значит, засада Константина всё-таки сработала? И убийца просто действовал чуть сложнее, чем они рассчитывали: решил сначала обезвредить Игоря, чтобы тот не включил освещение в самый неподходящий момент, и лишь затем взялся за Орлова… Стало быть, он пойман? Или… или мёртв? Игорь никогда и никому не желал смерти, но так оно будет лучше. Для всех.

Он спросил:

— Кто… стрелял…

— Не знаю, — пожала плечами Барби. — Визитку не оставил, а Надя ничего в темноте не разглядела.

Надя… Что-то не сработало… Что-то пошло не так… Всё, чёрт побери, пошло не так!

— Орлов… жив?..

— Жив-здоров. Но почему тебя интересует он? Только он? Что-то вы ведь тут затевали, пинкертоны доморощенные…

Игорь слушал и не узнавал Барби. Ни следа прежней манерной томности. Мимика, жесты, строй речи — всё другое.

А ещё Игорь не мог взять в толк, как совсем недавно (или давно?.. не понять…) воспринимал Барби как совершенную красавицу. Сейчас её алые, ярко-ярко накрашенные губы казались ему ртом вампирши, только что оторвавшейся от изысканной трапезы, от свеженькой артериальной крови… Как же Игорь не замечал этого раньше?