– Хорошо, доктор. Только голова очень болит и в плече ломит.

– Так это великолепно, молодой человек! – воскликнул лепила. – Значит, действительно живы. Эдакий феномен в институтах изучать нужно. Д-десять часов! Десять! И надо же… Считай с того света вернулся.

Подошёл к двери, распахнул её настежь. Толпа за ней отхлынула, но так и не рассосалась. Из коридора глазела на Михаила.

– Фёдоров, – распорядился врач, – ну-ка быстро к прапорщику сгоняй. Скажи, чтоб двоих с носилками и сопровождающим сюда прислал. Хильченков выжил и его срочно в больничку перенести требуется. Да-а, ещё дежурного шныря, мухой сюда. Окна распахнуть, блевотину убрать. Бего-ом!

Самое странное, толпа шустро расшхерилась. При этом мужики в выражениях не стеснялись, пару крепких слов прилетело и в Минькин адрес.

В помещении морга установилась тишина, а оставшийся доктор или кем он тут работает, продолжил смотреть на воскресшего из мёртвых бывшего покойника с интересом. А на его лице удивление сменялось с восторга на восторженное злорадство.

– Невероятно! Ну-ну, так держать! Давно это болото встряхнуть нужно. Помнишь, хоть что с тобой было?

Мишка задумался. В голове мысли, как в мясорубке зашевелились. Концы с концами не сходятся.

– Тати напали. Бой был. Десятника в самом его начале убили и… – Выдохнул фразу, которую и сам не сразу понял, а потому испуг проявил. – Сокамерник, с-сука драная, постарался!

Тут же смолк, сцепив капканом зубы, чтоб лишнее слово с языка не сорвалось.

«Стоп! Стоп-стоп-стоп! Так ведь он же… Н-не-ет, не-не-не! Какой нафиг Хильченков! Не нужно! Не хочу-у!»

Осознал. Понял. Но не до конца принял тот факт, что помимо всего близкого и родного, в Минькиной голове была вся нужная информация по местным реалиям и раскладам. Он несколько однобоко, не систематизировано, но помнил жизнь и навыки своего предшественника в этом теле. Удивился? Ещё бы не удивиться такому! Ну да, в теории знал и помнил всё до мелочей, до которых и у прежнего-то Хильченкова не всегда дотянуться получалось. Но ведь должна ещё и моторика, память тела остаться. Вот только относительно моторики сейчас не проверишь. Больно!

От мысли, с употреблением слов «теория» и «моторика», родившихся в его натуральном сознании, выскочившим из памяти как-то само собой, его передёрнуло. Но, подумав, на стоявшего рядом врача посмотрев, решил, что ради возможности выжить, после того, как твой череп раскроили ударом меча, там… уже в глубоком прошлом, …и не на такой подлог пойдёшь.

Промямлил:

– Помню.

– Вот и ладушки! – обрадовался доктор и словом погрозил неизвестно кому. – Уж я им припомню, как меня в алкоголики записывать. Сами бы в трупаках поковырялись…

Дальше тему развивать не стал, заткнулся, а там и двое зеков с носилками подоспели, с ними сопровождающий сержант.

Чего уж там медикус от него хотел, так и не узнал. Когда в палату притащили, в ней его ожидал ещё один узнаваемый персонаж. Пронзительным взглядом, чуть ли не в душе у Миньки ковырнул, после чего произнёс:

– Сутки прошли. Ваше решение, Хильченков?

Но хотя воспоминания настоящего Константина Хильченкова стали как бы уже и его личными, полноценно Константином Михаил себя не ощущал. Ну, вот вроде бы всё при нём, а гляди ж ты!.. Он, как был молодым, безбашенным бояричем, так ним и остался, но… Ох уж это «но»! На молодость и безбашенность Михаила наложилось сознание, знания и умения, тоже не старого ещё Константина – ежели рассудить по-крупному, молодой циничной сволочи, с устоявшимся мировоззрением и сложившимся своеобразным взглядом на вещи именно при такой вот жизни. Правда, чувствовать себя живым и почти здоровым, гораздо приятнее, чем с раскроенной булатной железкой башкой и мёртвым.

– Я согласен. – Поморщившись, посетовал. – Только голова очень болит.

Доктор в позу попробовал встать:

– Позвольте…

Больше ничего сказать ему не дали.

– Я его забираю…

* * *

Дальше было лечение и реабилитация в другом месте, кардинально отличавшемся от предыдущего. Во всяком случае решёток на окнах не было и кормили сносно. Лекарствами усиленно пичкали, но и при реабилитации подводный камень проявился. В виде бесед с приходящим психологом или кем он там был. Определил – его периодически тестировали.

После тестов этих самых и привыкания к новой реальности, самым сложным для парня оказалось принять случившееся и заставить себя начать вживаться в окружающую действительность. Несколько раз он оказывался на грани нервного срыва, и только молодость, железная воля и привитые старым пестуном навыки никогда не сдаваться, помогали ему выдержать всё, что снежным комом наваливалось. Спор с самим собой продолжался примерно полтора месяца, но сумев принять случившееся, Михалка – теперь уже Костя, понял, что жить стало легче. Отбросив эмоции, он мог сосредоточиться на окружающей действительности и начать вписываться в неё.

На поправку шёл не быстро. После того, как опухоль с лица сошла, хорошенько рассмотрел себя в зеркало. Нда! Далеко не богатырь, каким был раньше, но парень смазливый, с интеллектом на лице. Такие женщинам всех возрастов нравятся. И это несмотря на шрам от рассечения на выбритой голове. Отражению в зеркале улыбнулся, сам себе подмигнул и высказал комплемент:

«Красавчик писаный!»

Когда врачи решили, что здоров, произвели выписку. Итак, теперь он Константин Хильченков, по крайней мере, при нём его память, манера поведения, манера речи, знание иностранных языков…

С рук на руки передали, уподобив его тушку болванчику переходящему. В машину посадили и повезли не сказав куда.

Попав колесом в выбоину или поймав ухаб, машину на скорости встряхнуло. Поморщился, но от рассуждений не отвлёкся продолжил дальше по косточкам разбирать случившийся с ним абсурд положений:

…Да. Он не Константин. Константин мертв. И ещё, несмотря даже на то, что воспоминания чужой жизни яркие до безобразия, нет полноценного ощущения единства с прежним хозяином тела…

После очередного самокопания в своём собственном сознании, в том уголке его, который люди называют совестью, окончательно решил:

«Пусть будет, как будет, назад ни прежняя личность хозяина, ни я не вернёмся. Дорога закрыта, а здесь… Здесь,.. плевать! Не самое подходящее место для того, чтобы обдумывать что-то иное, надо просто выжить, коль бог между нами так рассудил».

С трассы машина свернула на второстепенную дорогу, потом ещё раз и углубилась в лес. Оставив по правую сторону населённый пункт за бетонным, высоким забором, проехала ещё километра три, и уже после небольшого лесного массива упёрлась в решётчатые ворота с красными звёздами посреди створ и капитально отстроенным домиком-будкой рядом с ними. Сознание подсказало – КПП. Вот только, какому ведомству принадлежит?

Их будто ожидали. Автоматика сработала. Створы отползли в стороны и они проехали внутрь. Остановились у мрачного двухэтажного здания, стоявшего наособицу от комплекса более новых строений. В окнах кое-где решётки были. Единственный фонарь тускло освещал небольшую, прибитую над дверью вывеску. Всё это производило гнетущее впечатление.

– Выходи! – последовал приказ сопровождающего.

Уже будучи на ногах, прочитав вывеску, ухмыльнулся. На ней значилось:

«Казарма учебного взвода войсковой части 38111»

С трудом верилось, что это именно казарма, а не иное заведение. Всё бы ничего, в армии, как следовало из памяти реципиента, чудес полон лес, решётки смущали.

Сопровождающий нажал на кнопку звонка у двери. Позвонил. Не сразу, но всё же дождались. За дверью послышались тяжелые шаги. Осклабился:

«А вот и вертухай обозначился».

Несмотря на наличие видеокамер, объективы которых направлены были на подходы к казарме, услышали вопрос:

– Кто?

Сопровождающий обозлился, чуть ли не фальцетом ответил:

– Дед Пихто! Открывай Степанов, принимай постояльца.

Массивная дверь медленно отворилась. На пороге стоял высокий, коротко стриженный, седой, крепкий мужчина лет эдак под шестьдесят. Одет в полевую форму одежды, на удивление, что ожидалось, ремнём с наганом в кобуре не подпоясанный. Захотелось на вшивость старпёра, непонятно по какой причине задержавшегося в армии, прощупать. Первое впечатление, оно самое правильное. С лицом, на которое натянул маску, чуть ли не детской непосредственности, спросил: