Выходит сам «покупатель» подсуетился.

«Зам-ма-анчивое предложение! – подумал. – Сойти с дистанции семилетнего срока. Согласиться, что ли?»

– Ну, и чего к следаку таскали, чего хоть спрашивали? Расскажи, а то скучно.

Витёк, по воровской кликухе – Сазан, встретил Костю любопытным, но открытым взглядом. Взглядом простака и рубахи парня. По всем прикидкам с поправкой на традиции сидельцев, такой вопрос не должен быть задан человеком, имеющим не первую ходку в места не столь отдалённые.

Когда Константина закинули сюда, товарищ по несчастью уже был в камере. Сказал, что уже почти две недели здесь кукует. Вот у него, как раз пересмотр дела, в связи с новыми открывшимися фактами преступления организовался. Но для Хильченкова, прошедшего хоть и ускоренный, но курс специальной подготовки и по такому варианту служебной задачи, рассказ «соседа» ничего не значит.

В анналах памяти всплыло понятие – внутренняя разработка лица, попавшего под колпак спецслужб. У ментов она в отношении заключённого под стражу тоже проводится, но отличия от проверки органов госбезопасности несколько отличны оперативной характеристикой. Если оперативная разработка с разрабатываемым проводится на свободе и проверяются факты его деятельности именно там, то внутренняя… в изоляции. В разработке используются агенты или лица из числа осужденных, агенты оперативных отделов, средства слухового и визуального контроля. Она ведётся в строгой конспирации, ведь жизнь агента может быть под угрозой.

Короче, к бабке не ходи, к агенту подсадили. Только зачем? Да и разговорчивый больно, этот Сазан. Меньше чем за сутки узнал от него столько, что будь агентом, уже можно было завершать работу. Говорит и говорит, рот не закрывает, и постоянно вопросы задаёт, советовать что-то пытается. Так не ведёт себя опытный сиделец. Но Хильченкову скрывать нечего.

– Блатуют на СВО поехать.

– И только? Х-ха! Отказывайся. Там сейчас жопа полная. Весь народ в стране думал, что война в Донбассе не больше двух недель продлится. Типа, и Киев хохлы по доброй воле сдадут, и вояк с цветами на Хрещатике молодые бабы встретят. А оно вон как! Застряли. Ни вперёд, ни назад. Отказывайся!

– Угу. Только я согласиться собираюсь. Надоело под конвоем ходить.

– Ну и дурак. Назад в деревянном макинтоше вернёшься, а то и хоронить нечего будет. Ладно. Дело твоё. Я, пока ты отсутствовал, пайку на тебя получил. Есть будешь?

– Буду. Голодный.

– Жареная селёдка с макаронами. Вон, забери тарелку. У стеночки поставил.

Костя глянул. Хмыкнул.

– Как для кошки поставил. Почему не на стол? Почему у окна?

– Дак, кто знал, когда вернёшься, а там прохладно, и запах не так сильно в нос не заходит, чай не вьетнамцы.

– Сам-то пробовал?

– Нет. Повар в этом заведении извращенец. Он её из бочкового засола жарит. Солёная, жуть!

– Подкалываешь?

– Так ведь скучно сидеть. – Ржёт Витёк, перекинув ногу через вбетонированную в пол лавочку.

Хильченков лишь на секунду отвлёкся, потянувшись за миской, подставил спину сокамернику. От излишне позитивного мужика подставы в физическом плане не ждал. Внешне, чуть ли не приятелями стали, ведь уже целые сутки вместе с весельчаком Сазаном без напряга просидели, а точек негативного соприкосновения не появилось. Поверить в доброжелательность Косте лишь вбитые в подкорку мозга знания, решётки на окнах и инкриминированная Сазану статья УКа мешают. Разбойное нападение с тяжкими телесными повреждениями, плюс рецидив, не фунт изюма. Улыбчивому дяде придётся к «хозяину» заехать надолго.

При тускловатом свете лампочки в небольшом помещении заметил мельтешение тени на стене, но уклониться уже не получилось. Голову втянул в плечи подсознательно. Вот и всё. Удар металлической арматурины, на плечо и голову пришёлся. Упал на пол, но сознание напрочь не отключилось. Весельчак Сазан это заметил. Чуть наклонившись над Костей, без особых эмоций проговорил.

– Ничего личного, пацан. Заказ исполнил. С воли велели передать, если в сознанке будешь, что мол, сам виноват. Сеструха твоя под машину попала, а то, что ты у уважаемого человека без спроса взял, назад вернули. Так что, извини.

Голову снова болью обожгло, но отступило, погружая сознание в темноту…

– А-а-х!

… Сознание вернулось резко, будто чёрную пелену светом прорвало, и окрасилось оно воплем, вернее сорвавшимся на фальцет криком:

–А-а-а!..

Не то, чтоб женщина визжала, скорей мужику яйца выкручивали и он, бедолага, от безысходности криком на помощь позвать пытается:

– А-а-пакойник ожил!

Не увидел. Услышал, как неподалёку дверью со всей дури хлопнули. Поморщился. Застонал. Ему действительно совсем уж хреново было. К горлу подкатила сильная тошнота, тело вздрогнуло в рвотных позывах, тем самым вызвав новую вспышку боли в голове, плече и становом хребтине.

С трудом, преодолевая боль, повернулся на бок, наклонился с твёрдого, каменного лежбища…

–О-у-у! – плечо болью прострелило.

…и изверг содержание своего желудка на пол. Потом ещё раз. И ещё. Рвота не прекращалась и скоро изо рта текла только вязкая, горькая желчь, а тело трясло от судорог и вспышек боли. Да. Так плохо Михалке ещё никогда не было. Мысль только одна в больной голове:

«Оклемаюсь немного, выпрошу воев у бати, найду тварей порубавших вороп и живьём… Тьфу, мля! … живьём в землю зарою».

С этой мыслью извернуться телом смог и обратно на спину лёг. Тошнота понемногу отпускала. Злость, боль и разочарование от потери самолюбивых планов в войне со свеями разрывала сознание на части. От своей ущербности так зубы стиснул, что они, кажется заскрипели.

«Сходил, повоевал! Тьфу! Не! Точно закопаю тварей!»

Непонятки на этом не закончились. В сознании проявились лица людей, которых прежде не знал и не видел. Картинки. Картинки. Яркие, контрастные… Эти картинки при присутствии боли в голове, уже реально начинали настораживать. Всплыла мысль в сознании, сформировавшаяся непонятным Михаилу единственным словом: «Шиза!»

Странно, но слово он всё же понял и принял. А ещё пришло чужое, затухающее измышление, которое он тоже понял и надо сказать принял, как данность:

«Первые признаки раздвоения личности в полный рост».

После чего уже самостоятельно додумал:

«Сознание того парня, в кого раньше вселялся, пытается восстановиться в живой голове. Ну, пусть».

Открыл глаза. Осмотрелся. Большое на два окна, забранных решёткой, светлое помещение с высоким потолком. Стены и пол плиткой обложены. Сам он в чём мать родила… Совершенно голый. …на каменном столе лежит и несмотря на боли, чувствует, что дубеет. Вот только сил, чтобы подняться нет никаких. А вот слух… Слух есть.

Услышал, что из-за двери суета доносится, быстрое шарканье шагов, ругань. Дверь распахнулась вместе с возгласом седого, высокого и крепкого мужчины в возрасте, одетого в когда-то белый, а теперь серый от частых стирок медицинский халат. Слова и понятия – «халат», «медицина», органично вплетались в восприятие действительности и отторжения не проявляли.

– Ну, и где ваш оживший покойник? – спросил седой, уставившись на Мишку с открытым ртом.

– В-вот!

Из-за спины медика, которого толпа интересующихся подпирала, вытянулась чья-то рука, указательным перстом тыкая во всё ещё лежачего Миньку, лупавшего глазами.

– П-позвольте! – продолжил удивлённо таращиться медик. – Я же сам… Сам его смерть констатировал!

– Ага! А этот мерзавец взял и ожил! – возмущённо, словно обидели, послышалось из толпы. – Может это упырь, доктор?

– Осиновый кол ему в печень загнать, гниде! – поступило новое предложение уже знакомым голосом. – Из-за него уважаемый человек по этапу пойдёт!

– Пошли вон! Сволочи! – всех выгнал за дверь доктор.

Обернулся. Подошёл к лежачему Михалке, взял его за запястье руки. Через некоторое время изрёк надтреснутым голосом:

– Нда! Невероятно! Десять часов прошло. Как себя чувствуете, больной?

Суть вопроса дошла не сразу. Оба друг с другом какое-то время в гляделки играли. Мишка первым от ступора очнулся. Сознание, того, второго, с кем уже не раз в контакт входил, большой пласт знаний оставило, а вот сам «напарник» исчез. Немеющими, непослушными губами, как-то даже через силу ответил: