Что теперь будет с Ларисой, понятно. Каторга. А вот Гаврилов? Я была откровенно слаба в законах, но вряд ли все обойдется «семейными разбирательствами».
Но пуще всего меня волновал Саша.
Проскользнув в дом, я едва умудрилась разминуться с Дуней, которая уже поднялась и возилась на кухне. Я мечтала уснуть и проспать долго-долго, чтобы, когда я встану, все было уже хорошо и решилось благополучно. Впрочем, я понимала, что уснуть сейчас не смогу, хотя мысли были тяжелыми, мрачными, а тело словно отлито из бронзы.
Я успела только скинуть домашнее платье, местами грязное и мокрое, и запихнуть его в шкаф, как постучала Дуня.
— Барышня, вы в церковь все-таки пойдете? Сенька спрашивает: запрягать?
Я посмотрела воспаленными глазами в мутноватое старое зеркало на трюмо. Выглядела я так, что в церкви сначала меня отпевать примутся, но грязь всех событий скопилась в душе, и она просила очищения.
Я вдруг словно вживую услышала чистый колокольный звон, целительный и умиротворяющий.
— Скажи, чтоб запрягал. Через два часа поедем.
Глава 60
В церкви было много меньше народа, чем я ожидала. Впрочем, оно и понятно. Дворянство отсыпалось после бала. К вечерней службе все уже будут в форме, и все превратится в почти светское мероприятие только в священных стенах. После многие остановятся посплетничать и обсудить бал, чтобы потом поехать домой и просить прощения у всех близких.
Литургия неожиданно принесла мне успокоение и трезвость мысли. Не избавила от печальных мыслей, но придала мне сил принять неизбежное. Запах ладана со сладковатыми нотками, гулкая молитва, улетавшая под своды, и колокольный звон привели меня в некое подобие транса. Того самого, когда ты способен посмотреть на себя со стороны.
И когда сознание очистилось от сомнений, я вдруг впервые ощутила свой дар. Этот эфир, что пронизывал меня, обступал и творил этот мир. Ощущение было мимолетным, но пьянящим.
Стоять было тяжело. Сказывались бессонная ночь и слабость, но я выдержала до конца, и вышла, только когда священник ушел в алтарь. Свежий воздух, коснувшийся горящих щек, вызвал озноб. Нужно бы вернуться домой и лечь спать, но хотелось почувствовать себя живой. Я прошлась по ярмарке, заглянула в Самойловский, чтобы полюбоваться, как пока еще вокруг несожженного чучела бросается снежками детвора, катаются с ледяных гор люди и постарше, а у ледяного столба уже собрались парни, чтобы показать свою удаль.
Странное состояние, вынесенное из церкви, не покидало, но я почувствовала, что хоть щеки по-прежнему горели, ноги уже замерзли. Так что, совершив круг, я вернулась к храму, где меня все еще дожидался Сенька.
Как раз из притвора показался отец Павел, и я попалась ему на глаза.
Поежившись, подошла к нему за благословением.
— Плохо выглядишь, Ирина Константиновна, — осенив меня крестным знамением, постановил он.
— Тревожно мне, батюшка, — не покривила я душой. — Будущего страшусь. Зыбко все. И опоры у меня нет.
— Господь всем отмеряет по силам их. Роптать не гоже. А что на душе тяжело, пришла б на исповедь. По совести ли живешь?
И взгляд такой внимательный. Словно бы отец Павел следил за моей жизнью ничуть не менее пристально, чем госпожа Арсеньева.
— За поступки мне, кажется, оправдываться не в чем, а что до мыслей… Для начала с собой быть откровенной, батюшка.
— Хорошо, что таинство не считаешь пустословием. Приходи, Ирина Константиновна, как понадобится. Господь наставит. А что до опоры… Ты не одна под Ним ходишь. Другие справляются. Опора не всегда там, где мы ищем. Иногда Господь дает силы идти самому. Ступай, Ирина Константиновна, с богом.
Забираясь в экипаж, я думала над словами отца Павла.
Знал ли он больше, чем говорил, или это я хваталась за соломинку?
Вернувшись домой с тяжелой головой, я написала записку и велела Дуне найти мне посыльного. Кажется, пришла пора сделать еще одну глупость, на сей раз последнюю. Я не ждала, что князь мне ответит. Скорее всего, он будет против моего визита. Такие, как Белозерский, терпеть не могут показывать свою слабость. Однако без его позволения вряд ли Савелий пропустит постороннюю к хозяину.
Возможно, мне стоило бы проявить больше понимания к состоянию Белозерского — ему, скорее всего, и в самом деле не до посетителей, но я рассудила, что раз князь нашел в себе силы написать записку и выразить недовольство постельным режимом, то и меня как-нибудь вынесет.
Слова Скавронского о том, что Белозерскому ничего не угрожает, меня успокоили только отчасти. Медицина здесь не вызывала у меня доверия. Господин Берг, конечно, вызывал у меня больше симпатии, чем господин Снегирев, однако я прекрасно отдавала себе отчет в том, что это исключительно субъективное мнение. Впрочем, князь казался мне тем, кто способен выздороветь назло любым докторам. Такой он неудобный человек.
Вспомнились слова Вавилова, который сокрушался, что однажды Белозерскому откажет его удача. Дескать, слишком князь уверовал в свою неуязвимость. Сглазил, пристав.
Так что, несмотря на не самое приличное самочувствие и чудовищную усталость, я не могла со спокойной душой отправиться спать, пока своими глазами не увижу Белозерского и не услышу от него какую-нибудь гадость.
Едва дождавшись трех часов дня, я велела найти извозчика. Дуня, конечно, поразилась: Сенька-то чем не угодил? Пришлось придумывать ему задание, которое необходимо выполнить к моему возвращению. Кто бы знал, как меня утомили эти пляски вокруг приличий… Когда даже перед прислугой приходится играть роль. При таком раскладе переезд в маленькую квартирку в другом городе, где можно будет обойтись приходящей горничной, выглядел вполне заманчиво. Хоть наедине побыть самой собой.
К четырем часам я подъехала к той самой задней калитке дома тетки Белозерского. Опустила вуаль, которую вновь закрепила на ужасном капоре, и решительно отправилась к порогу. На стук дверь мне открыл неизменный Савелий.
— Его сиятельство меня ждет, — на всякий случай солгала я, хотя привратник и не думал чинить мне препятствий. Стало быть, Белозерский все-таки решил не гнать меня вон. На сей раз Савелий помог мне снять пальто, устроил его на вешалке и принял капор. Провел меня знакомым путем наверх, только повернул он не к кабинету, где прежде мы с князем обсуждали дела. Я сначала заволновалась, но потом вспомнила, что князю положено лежать, а в кабинете была только маленькая софа, на которой разместить Белозерского было никак невозможно.
Оставив меня у закрытой двери, Савелий похромал прочь, а я, оробев, стукнула для приличия, прежде чем войти.
Разумеется, князь был в своем репертуаре. Сдается мне, если бы господин Берг его сейчас увидел, он был бы крайне недоволен.
Я была рада увидеть, что Белозерский не мечется в горячечном бреду, прикованный к постели, однако тот факт, что и постели в комнате не обнаруживалось, меня тоже злил. Князь дожидался меня в маленькой гостиной, отделанной в голубых и синих тонах, что очень шло к его глазам и отвратительно к моему сегодняшнему цвету лица.
Одетый в темно-серый шлафрок, из-под которого выглядывали брюки и рубашка, Белозерский полулежал на диване и, когда я вошла, как раз вертел в руках мою записку. Я впилась глазами в его лицо. Бледен. Зол. Но жив.
Посмотрев на меня, князь процитировал мое послание:
— J’espère, prince, que vous êtes assez remis pour recevoir une visiteuse. Je me propose de vous faire découvrir une manière peut-être oubliée de rendre visite aux gens: par la porte, à une heure convenable. Il paraît que cela se pratique encore. J’espère que cette bonne vieille coutume vous paraîtra d’une nouveauté délicieusement piquante.* Ирина Константиновна, когда вы стали такой скучной особой?
— Как я посмотрю, ранение не изменило вас вовсе, — фыркнула я, наконец отлипая от порога, на котором застыла. В жизни не признаюсь Белозерскому, как я рада его насмешке. А вот то, что при моем приближении, князь попытался приподняться, не радовало меня совсем. — Вам, кажется, предписано лежать.