— Нечестно, Ирина Константиновна, привязывать меня к подслушиванию, когда у меня есть и другие дела. Дознание может продлиться до глубокой ночи и продолжиться завтра. И многие, как вы сказали, непроясненные детали раскроются далеко не на первый день.
Я надулась окончательно. Да, князь признал, что я выиграла пари. Да, я раскрыла суть преступления. Но как же мой момент триумфа? Как пальто помочь надеть, так Белозерский готов, а как тихо посидеть несколько дней в пустом кабинете, так мы заняты!
Застегнув пуговицы пальто, я резко развернулась, хлестнув форменные брюки подолом.
— Ира… — мученически простонал князь мне вслед.
Вот и помогай ему.
— Ирина Константиновна, — Белозерский нагнал меня и возмутительнейшим образом ухватил за руку. — Я все расскажу. Даю слово. Это бесчеловечно заставлять меня выслушивать этот бедлам, когда есть дела поважнее. Главное ведь — преступники пойманы, а Руднев разберется.
— Бесчеловечно? — раздраженно переспросила я, вырывая свою руку. — Так я вас не держу. И вообще. Вот.
В расстроенных чувствах я попыталась выудить из рукава браслет, чтобы вернуть его хозяину. Теперь ведь мне ничего не угрожает. Преступники пойманы, а Руднев разберется.
Теплые пальцы накрыли мое запястье, останавливая попытки расстегнуть замочек.
— Ира, оставь. На память.
Услышав кошмарное «на память» у меня в носу защипало. Еще не хватало, показать князю, что мне совершенно не все равно, что скоро от него останется только воспоминание.
— Слишком дерзкий подарок, — поджала я губы. Приличия не позволяли дарить барышне ничего, кроме цветов, пирожных и книг, но где мы с Белозерским, а где приличия. И сейчас я пожалела о своем порыве. Расставаться с браслетом мне совершенно не хотелось, и плевать, что это скандал.
— Так ведь он для дерзкой особы, — усмехнулся князь.
— Вы уже в который раз делаете мне замечание, Александр Павлович. Неужели вас не пугает моя необычность, кажется, так вы это называли?
Ответ Белозерского был неожиданным.
Глава 55.3
— Не пугает, Ирина Константиновна, — князь был серьезен, но на щеке его наметилась ямочка, будто он захотел улыбнуться, но сдержался. — Никогда не придерживался мнения, что дамам стоит помалкивать. Чем больше женщина молчит, тем глупее поступки совершает мужчина.
— А как же… ну… — я вспомнила слова канцеляриста, проверявшего уровень моего дара, — не женское дело, удел женщины — дом и очаг?
— Несомненно, мне было бы намного спокойнее, если бы вы только и делали, что занимались вашей кошмарной вышивкой, но так сложилось, что в моей семье некоторые дамы отличались строптивым характером и нежеланием признавать авторитеты. Так что в какой-то степени смирение перед женской натурой у нас в крови.
— Вот как? — подняла я брови.
— Именно. Особенно отличилась моя прабабка. Глафира Авдеевна, в девичестве Игнатьева, в свое время наделала шуму здесь, в губернии. Она была местная. Говорят, тогдашнего архиерея Глафира доводила до белого каления.
Любопытно, стало быть, Белозерский принадлежит здешним местам. Ах да. Он же приехал под предлогом продажи теткиного дома. Наверное, он и есть то опустевшее родовое гнездо.
Мы сдвинулись с места, заметив, что мешаем служащим, снующим по коридору. На нас уже поглядывали с ненужным вниманием.
— Удивительно, — поразилась я. — Ведь тогда нравы были куда свободнее.
— Пожалуй, только и тех правил Глафира признавать не желала. Единственный и поздний ребенок Авдея Игнатьева, одного из последних бояр. Была избалована, свободолюбива, подражала императрице Екатерине, что никак не могло прийтись по душе архиерею. Легче ему стало, лишь когда прабабка вышла замуж за моего прадеда и переехала в Петербург. Я немного помню ее и прекрасно понимаю, отчего в нашей семье, по мнению прочих, дают слишком много воли женщинам. Глафира Авдеевна обладала, что называется, неженским умом и крутым нравом, была блестяще образована и испытывала серьезный интерес к морскому делу. Охотно поверю, что прадед к ней прислушивался.
Я рассеянно натягивала перчатки, размышляя, может ли это быть тем, о чем я думаю. Однако Белозерский как будто не имел в виду ничего иного, кроме своевольности и необычности своей прабабки. Если бы Глафира Авдеевна была подселенкой, как и я, неужели ей удалось сохранить свою тайну? Вот так, жить рядом с человеком и всегда от него скрываться…
— И что же, этот союз был успешен?
— Не моей семье жаловаться, — хмыкнул Александр Павлович. — Но прабабку побаивались все. А может, даже и ее супруг. Впрочем, губерния во все времена могла похвастаться неординарными женщинами. Некоторые из них стали истинными жемчужинами при дворе. Когда Глафира слышала об очередной выдающейся землячке, она шутила, что Светлоярск — аномальная природная зона. И в целом, когда я узнал, что корни всей этой аферы с перепиской уходят сюда, даже не удивился.
Я вскинула взгляд на Белозерского.
— Выходит, мозгом всей операции могла быть женщина?
Князь поперхнулся. Кажется, так радикально он не мыслил. Ай-яй-яй, Глафира Авдеевна была бы недовольна правнуком.
— Ирина Константиновна, я только-только перестал подозревать вас! — укорил меня он.
Пришла моя очередь опешить. Я-то подумала о Троекуровой, а Белозерский все еще считал меня мутной особой.
— Vousvous méfiez de moi, prince, mais toujours de fort près*, — пробормотала я себе под нос, но князь меня услышал.
— Etje compte vous serrer de plus près**, — не менее колкий ответ последовал немедленно.
Наглец!
Пока я подбирала слова, чтобы поставить потомственного знатока необычных женщин на место, мы оказались у входной двери. Белозерский открыл для меня дверь и вышел за мной на крыльцо.
— Вы решили проводить меня, чтобы убедиться, что я тайком не вернусь в кабинет дослушать? — поинтересовалась я мрачно.
— Разумеется, — невозмутимо подтвердил тот. — Еще и стену проковыряете. С вас станется, Ирина Константиновна.
Далась ему та ширма!
Я уже собиралась спросить, когда же мне ждать рассказа о развязке допроса, и попрощаться, как позади услышала топот и шумное дыхание. Обернувшись, я увидела знакомого паренька, который, придерживая рукой фуражку на голове, переводил дыхание пятью ступеньками ниже.
— Ваш ординарец, — озвучила я очевидное Белозерскому.
— Самопровозглашенный, — поморщился князь. Кажется, ему не льстило подобное рвение.
Паренек же, заметив, что стал объектом внимания кумира, тут же выправился и подошел к нам более солидным манером. Только что каблуками не щелкнул.
— А…сан… Палыч… — а с дыханием у него все еще были проблемы. — Вам срочное донесение.
И протянул свернутый лист бумаги.
Белозерский покосился на меня, но я всем своим видом показала, что ни с места не сойду.
Вздохнув князь развернул депешу и вчитался. Брови его поднялись, на губах зазмеилась усмешка.
— Ирина Константиновна, знаете ли вы, что завтра с утра отходит второй недельный почтовый обоз в столицу?
Я кивнула, чтобы придать себе больше профессионализма, хотя совершенно не представляла, как часто уходят эти обозы.
— И? Не томите! — потребовала я.
— Мое исчезнувшее из прошлой отправки письмо обнаружилось. Лежит себе. Дожидается своего часу.
Так, так, так.
* * *
*Vous vous méfiez de moi, prince, mais toujours de fort près. — «Вы мне не доверяете, князь, но неизменно с весьма близкого расстояния».(франц.)
**Et je compte vous serrer de plus près. — «И намерен заняться вами ещё плотнее».(франц.)
Глава 56.1
Утро я встретила, не определившись, чего именно жду от сегодняшнего дня. Ночью вернулись кошмары, мешая в сновидениях и дым пожара, и злобный оскал Никифора, и ощущение удавки на шее. Оттого и проснулась я в дурном настроении и с чувством, будто на мне воду возили, однако тут же вспомнилось, что преступник под стражей и больше мне ничем не угрожает. Минутное облегчение сменилось раздражением на князя за то, что не дал дослушать допрос, а затем меня настигло предвкушение: Белозерский собирался проверить свое возвращенное письмо прямо перед отправкой, чтобы его не успели подменить на другое, если заговорщики что-то заподозрят.