— Согласен. Под подозрение первыми попадают домочадцы, — кивнул князь. — Отчего же вы недовольны выводами?
— Боюсь, что подтверждение или опровержение моей теории мы получим, только если кто-нибудь из всех фигурантов начнет сознаваться. А если они не окончательные идиоты, то понимают, что реальных улик у нас нет и быть не может.
— А как же обертка? — напомнил Белозерский.
Я вздохнула:
— Если доказать, что она действительно принадлежала Ларисе, еще возможно — ведь у нас есть показания господина Краузе, — то доказать факт, что Самсонова порошок применила не по назначению, почти невозможно.
Меня очень печалил уровень криминалистики в этом времени: ни тебе анализа ДНК, ни сравнения отпечатков пальцев. Аутопсии не было: никаких симптомов отравления Григорий Иванович не углядел. Да и искал ли? Старушка мирно почила в бозе, как от нее и ожидалось.
— Я не силен в медицине, да и в химии знания у меня посредственные, — признался Белозерский. — Но, возможно, переосвидетельствование тела госпожи Гавриловой дало бы результат.
— Это будет скандал, — ужаснулась я. И пятном он ляжет не только на весь род Гавриловых, но и на меня бросит тень. Я, конечно, не собираюсь оставаться в Светлоярске, но ведь и уеду не так далеко.
Одно дело — полоумная барышня без перспектив, позволяющая себе зайти в кондитерскую без сопровождения и шастающая на почтамт каждый божий день, и совсем другое — особа, ставшая причиной расследования и святотатства. Мало того, что потревожить усопшего, — это надругательство, и тут уже неважно, что консистория одобрит и припишет священника, так еще и местное дворянство взбаламутится. Мне определенно откажут от всех приличных домов, и слава моя полетит вперед меня во всех разговорах и письмах.
— Надеюсь, до этого не дойдет. В любом случае имеет смысл сначала получить консультацию, хоть бы и того же Отто Вильгельмовича, даст ли переосвидетельствование что-нибудь полезное спустя столько времени. Получение разрешения и согласование его со всеми инстанциями тоже ведь займет не один день. По правилам, конечно, нужно обратиться к губернскому врачу… — князь покосился на меня, видимо, помня, как я костерила Григория Ивановича.
— Я бы все же предпочла обойтись без этого, — только и ответила я, имея в виду все целиком: и господина Снегирева, и эксгумацию.
Белозерский свернул записку Гавриловой и убрал во внутренний карман кителя.
— Полагаю, что в нужный момент достаточно будет упомянуть о такой возможности. Мне бы тоже не хотелось будоражить местное общество, к тому же до сих пор мы обходились без лишней огласки.
Я была не уверена, что нам и дальше удастся продолжать в том же духе.
— Грязно все это, — печально признала я. — Грязно и гадко. Будто в чужом сундуке роюсь. Да не будто, а в самом деле.
Копаться в вещах Гавриловой, по мне, было не то же самое, что читать чужие письма на службе.
— Ирина Константиновна, посмотрите на меня, — веско попросил князь. — Если бы вы не сделали то, что сделали, мы бы никогда не нашли фотографическую карточку, а значит, не установили бы связь между Ларисой Ильиничной и Петром Генриховичем. Вы поступили верно.
— Но некрасиво.
— Перестаньте самоедствовать, вам это ни к лицу и совсем на вас непохоже. Хотите чаю? С пирожным?
Ну надо же. Все времена мужчины одинаковы. Барышня нос повесила? Надо задобрить десертом, будто это что-то исправит. Ну разве что фигуру.
Я фыркнула:
— Хочу присутствовать при беседе с Гавриловым. Ну придумайте что-нибудь, Александр Павлович! Я вам на блюдечке поднесла улику. Будьте справедливы!
Пришла пора вздыхать Белозерскому.
— Ладно, — наконец сдался он. — Будь по-вашему. К вечеру за вами пришлю на почтамт. Но с вас заявление на Никифора. Эдак мы его поймаем, а предъявить ему нечего.
— Обязательно! — я поднялась.
— И, Ирина Константиновна…
— Да?
— Предложение о завтраке все еще в силе, — и так грешно улыбнулся, что сердце екнуло.
Я сотворила самый неприступный вид, какой смогла, и вышла.
А за дверями улыбнулась. Ну какой наглец!
В коридорах Управы мне попался Антон Антонович и полушепотом напомнил, что завтра меня ждет жалованье. Настроение поднялось еще больше. Я даже не стала укорять себя в меркантильности. Все-таки скоро меня ждут серьезные расходы. И надо бы уже подумать, куда придется съезжать. У отца Павла, что ли, осведомиться, не знает ли он приличную вдову, сдающую жилье. В доходный дом все-таки не хотелось. Неизвестно, что там за соседи мне попадутся.
Раз уж я и без того сегодня опоздала, было решено не торопиться. Хотелось закрепить душевный подъем, и в голову пришла идея, что, может, и не так был неправ князь, предлагавший мне сладкое. По пути на почтамт можно будет заглянуть в кондитерскую и потратиться на роскошь. Пара пирожных мне не повредит, тем более что сегодня из дома я не прихватила даже баранку, а как показал опыт, работа с прибором Белозерского может довести меня до голодного обморока.
Да вот незадача.
Я совсем позабыла, что в кондитерскую меня приглашала Елизавета Михайловна. И ее статус позволял ей посетить приличное место днем и без сопровождения. Так что, войдя в тихо скрипнувшие двери, я тут же натолкнулась на госпожу Арсеньеву. И она меня тоже заметила, и спасаться бегством было поздно.
— Ирина Константиновна, голубушка, вы все-таки нашли для меня время?
Я постаралась справиться с лицом. Отказать второй раз было бы чудовищной грубостью. Что ж, попробую обратить досадное обстоятельство себе на пользу.
Глава 43
Да, узнать что-нибудь полезное у Елизаветы Михайловны было бы чудесно, нужно только решить, на какую тему завести беседу, чтобы не вызвать у нее лишнего интереса.
— Это судьба, — улыбнулась я. — Даже Антон Антонович не смог составить вам конкуренцию.
Уголок губ Арсеньевой дернулся. Все-таки она не была глупой женщиной и прекрасно понимала, что тогда у Управы я постаралась от нее отделаться, да и сейчас я не искала ее общества. Если мое пренебрежение и задело ее, то она с ним справилась.
Усаживаясь напротив нее, я чуть внимательнее пригляделась к вдове. Вспомнилась характеристика, данная ей Белозерским. Кажется, он назвал ее своеобразной особой, и я не почувствовала в его словах отторжения, скорее, Арсеньева его забавляла. Может, потому что Елизавета Михайловна не была той персоной, чье мнение для князя было важным или способным повлиять на него, хотя я даже не представляю чьим мнением Александр Павлович бы не пренебрег. Ну разве что с императорским вынужден был считаться. Однако полагать, что Белозерский не разбирается в людях, было глупо.
Вот сейчас мы и узнаем, просто ли Арсеньева — неудобный или не слишком приятный человек, или держит камень за пазухой.
— Скорее я поверю, что вас привлекли пирожные, — поддела меня Елизавета Михайловна. — Впрочем, я все равно удивлена, что вы по-прежнему питаете слабость к этому месту.
— И чем же оно провинилось? — удивилась я. Выпечка здесь была отменная, место приличное.
— Я полагала, что после прошлой истории вы станете избегать его. После того случая вы долго не выходили в люди, что объяснимо. Такой конфуз…
Я даже замерла, слушая Арсеньеву.
Неужели наконец нашелся тот, кто без фальшивой заботы о моих чувствах, расскажет мне, что произошло?
Осталось лишь удостовериться, что мы сейчас говорим об одном и том же.
— Не выходила в люди? — я изобразила рассеянность, с деланым безразличием снимала перчатки, ожидая, когда Елизавета Михайловна продолжит.
— Ну как же. После Крещения вы совсем пропали из виду, прежде вы церковь посещали, не пропуская воскресные службы.
Кажется, это был намек, что и теперь не стоит манкировать. Однако голова моя была забита чем угодно, но только не тем, что нужно ходить в церковь. Да и отец Павел по-прежнему вызывал у меня робость и тревогу.
— Состояние здоровья мне не позволяло, Елизавета Михайловна.