— Поди на кухню, принеси мокрых полотенец да мыла. Иначе мы все размажем…
Сама же поднялась к себе и осмотрела ущерб. Не все так плохо, пожертвовав, носовым платком, я собрала сладкие капли. Дуня что-то мешкала, и я уже решила ее крикнуть, когда услышала из-за неплотно прикрытой двери шорох. Только на горничную это было непохоже. Дунька шаркала в своих домашних растоптанных туфлях и ступала тяжело. А тут только шурх-фшурх. Я выглянула в коридор и успела заметить подол платья Самсоновой, скрывшейся в спальне Гавриловой.
Глава 30.2
То есть я не ошиблась? Лариса на самом деле спровадила меня и заняла Дуню, чтобы самой попасть в спальню Гавриловой? Уж не потому ли она на Дуню так окрысилась, что та не позволила ей шастать по дому?
Я уже решила было пойти подглядеть, что понадобилось Самсоновой в комнате покойницы, а может, и к стенке припереть с неудобным вопросом, но не успела. Едва я занесла ногу над порогом, как Лариса снова показалась в дверях. Я отшатнулась назад прежде, чем успела сообразить, что мне-то стесняться нечего. А сердце колотилось, будто это меня застукали. Минуточку, я здесь хоть и временная, но хозяйка!
И все же я не спешила себя обнаруживать, а замерла у двери. Тем сильнее было мое удивление, когда раздались шаги, приглушенные ковровой дорожкой, а Самсонова не прошла мимо. Я чуть выглянула и остолбенела. Гостья зачем-то обшаривала коридорный подоконник, затем она осмотрела пол, даже носком ботинка поддела край ковра, и наконец зло перетрясла портьеру, ту самую, что привлекла мое внимание в ночь смерти Ариадны Пантелеевны. Видимо, ничего не найдя, нервно развернулась, заставив меня снова шарахнуться за дверь и затаить дыхание, и промчалась к лестнице, на ходу чуть не сшибив Дуню, оханье которой донеслось до меня вместе с выволочкой от Ларисы.
— Тебя только за смертью посылать! — зашипела она на горничную.
— Не убейтесь, барышня, лестница крутая, — предостерегла Дуня Самсонову, хотя чувствовалось, что она пожелала про себя ей совершенно обратное.
— Посторонись, дуреха…
Спустя не более чем минуту, в мою спальню вошла горничная с полотенцем и кувшином воды. Я уже стояла у шкафа и спросила, будто не видела своими глазами:
— Ты с кем это переговаривалась? Акулина вернулась?
— Нет, Лариса Ильинична поднимались… — поджала Дуня губы, но не утерпела: — Шастает и шастает, и приказывает ровно как барыня… Да стойте, барышня, я рукав придержу… В уксусной воде должно отойти…
Пока горничная помогала мне переодеться, я накладывала одно на другое, и выходило нечто совсем странное.
За какой надобностью Ларисе проникать в спальню Гавриловой? Она определенно не могла попасть туда случайно.
А портьера. Что там могла искать Самсонова? Может, то, что нашла я?
Бумажка, подобранная мной в ту ночь, хранилась у меня в шкатулке в ящике комода. Я о ней почти совсем забыла. Помнится, тогда она показалась мне странной, но ничего крамольного я в ней не увидела. Запах, разве что, сладкий и тяжелый для обычных медицинских порошков, но не более. Было над чем поломать голову.
Приведя себя в порядок, я отпустила Дуню на кухню, а сама прежде чем спуститься к Ларисе, зашла в спальню к Гавриловой. На первый взгляд, все было на месте, ничего не сдвинуто. Да и пробыла тут Самсонова слишком недолго, чтобы заниматься серьезным обыском.
Я все ж таки обошла комнату и остановилась у комода. Когда в дом влезли именно его ведь обшаривали. Я подвигала ящики, но там кроме обычного белья ничего не было. Сердито задвинула все обратно под звяканье фарфоровых статуэток на подносе, придержала их пальцами, чтобы не упали, и вдруг осознала, что чего-то не хватает.
Определенно, прямо за подносом что-то раньше стояло. Помучив память, я пришла к выводу, что вроде бы это был фотографический портрет. Редкость и роскошь. Еще Ариадна Пантелеевна хвастала, дескать, самого Левицкого работа. Я слабо представляла, чем знаменит Левицкий, но было очевидно, что он фотограф. Карточку в качестве сувенира привезла из Кисловодска подруге Чернышова, а стояла она в спальне у Гавриловой, потому как на снимке кроме самой дарительницы и ее компаньонки-Самсоновой присутствовал случайно оказавшийся в том же месте… Петр Генрихович.
Или я все путаю?
Да где же эта карточка?
Не сразу мне пришло в голову посмотреть в щель между комодом и стеной, однако именно там я увидела серебряную рамку. Осторожно выудив свою находку, я сдула с нее пыль и убедилась, что память Басаргиной меня не подвела. Салонное фото, на котором в креслах сидят Чернышова и Самсонова, а позади них стоит мужчина, опираясь на спинки кресел крупными пухлыми ладонями.
Откровенно говоря, он вовсе не был похож на того томного красавца с темными глазами, что был увековечен на рукописном потрете в гостиной, зато намного больше походил на свою родительницу, не оставляя никаких сомнений в том, что это в самом деле Петр Генрихович Гаврилов.
Аккуратно вынула из рамки, на обороте надписаны дата и место.
Как занимательно.
Внутри свербело.
Неспроста, значит, Белозерский спрашивал у меня, не выезжала ли куда Лариса. Вряд ли это, конечно, имело отношение к миссии князя, однако к моему расследованию вполне могло. Кажется, у меня появляется если не фора, то шанс действительно утереть породистый княжеский нос. Карточка и бумажка. Лариса, Кисловодск и Гаврилов. Никифор и Коробков. Санкт-Петербург, наследство, Светлоярск, письма.
Что-то во всем этом было.
Руки чесались тут же сесть почертить схемы взаимосвязей, но я и так уже задержалась непозволительно долго для радушной хозяйки и даже для забитой приживалки. Сейчас я спущусь к Самсоновой и попробую, что-нибудь вызнать.
И да. Я уже знала, что в семь часов сяду в присланный за мной экипаж.
К Александру Павловичу у меня тоже есть вопросы. Пора ему поделиться со мной сведениями.
Глава 30.3
Чаепитие с Самсоновой вышло скоротечным. Она засобиралась домой быстро, насколько позволяли приличия. Толком узнать мне ничего не удалось — приходилось быть осторожной, чтобы не навести Ларису на подозрения, она и без того была нервозной.
Вернувшись в гостиную, я поймала на себе ее изучающий взгляд.
— Не заскучала? — спросила я, опускаясь напротив гостьи и оправляя манжет.
— Отнюдь, — Самсонова будто на муравейнике сидела, слишком резкими были ее жесты. Чашка, которую она ставила на блюдце, невоспитанно звякнула. — Но тебе стоит приструнить Дуню. Она совершенно распоясалась.
Я хоть и не была поклонницей нарушения субординации и тесных дружеских отношений с челядью, однако еле сдержалась от напоминания о том, что сама Лариса в положении домашней зверушки. И если уж кто и распоясался, так это не моя горничная. Очень хотелось сказать, что и Чернышова распустила свою компаньонку.
— Не Дуня виновата в казусе, — холодно ответила я. — Право, Лариса, не стоит так пугать прислугу.
Самсонова поджала губы, ей определенно не нравилось, когда ее ставили на место. А я только что напомнила, кто здесь хозяйка.
Впрочем, и показывать характер тоже не стоило, поэтому я добавила мягко:
— Все же рано тебе еще из дома выбираться, ты что-то побледнела. Инфлюэнца коварна, особенно в это время года. Надеюсь, тебе повезет, и этим летом Чернышова снова решит отправиться на воды. Кажется, в прошлом году вам обеим поездка пошла на пользу.
Может, я действовала грубовато, но мне нужно было увидеть реакцию Ларисы на упоминание Кисловодска. Хотелось понять, дрогнет ли она хотя бы на краю темы. Права ли я в своей догадке, что она искала именно фотографический снимок? Но заводить о нем речь было бы слишком подозрительно.
— Ты знаешь, как я была разочарована. Я отчаянно желала попасть в Пятигорск, а Кисловодск — это пристанище сонных старых матрон. Ни знакомых лиц, ни интересных персон…
Не будь моей находки, я бы решила, что Лариса опять неблагодарно жалуется на Чернышову, но теперь мне казалось, что Самсонова старательно делает акцент на другом.