Руднев этот всплеск проигнорировал, а я опять занервничала. А ну как это была угроза от Петра Генриховича, чтобы Никифор помалкивал.
Пристав же вцепился в слова камердинера:
— А в другой день? Точнее, ночь. Когда госпожа Гаврилова преставилась?
И вот этот вопрос Никифору не понравился.
— Ты на меня смерть хозяйки не повесишь. Не имею я к этому никакого отношения. И в тот раз я из экипажу не выходил. Она вон пусть скажет…
Ого! На такое я даже не рассчитывала.
— И зачем вы с госпожой Самсоновой ночью следили за домом?
Никифор захлопнулся. Никакие понукания Алексея Матвеевича на него не действовали. И неизвестно, сколько бы приставу пришлось биться, если бы не сдали нервы у Ларисы. Алексей Матвеевич, видимо, тоже отметил чрезмерный снобизм Самсоновой и с преувеличенным сомнением спросил:
— Да неужто во всем Светлоярске нет больше места для свидания, кроме экипажа у дома знакомой? Неужто такая любовь?
Этого Лариса снести никак не смогла, вот и потеряла осторожность в очередной раз.
— Да если б эта деревенщина сделал, что велено, я бы… — и замолчала.
— Что велено? Ишь чего захотела! Мать мою втянуть! Сама кашу заварила — сама и расхлебывай!
Эх, Никифор. Поздновато ты озаботился судьбой Акулины. Сам ее чуть подельницей в убийстве не сделал. Хотя тогда ж еще не было у него на руках крови. И вина его была только в подкупе Коробкова по поручению Гаврилова.
Руднев тем временем слушал внимательно и тут же заинтересовался:
— А что было велено? А почему вами? Или это было и в интересах Петра Генриховича?
— Муфту я там забыла, хотела, чтобы Акулина мне вынесла, да в доме был какой-то переполох, — нервно ответила Лариса.
— И что же вам ночью без муфты прямо не спалось? А коли так, зачем вам посредник в лице Никифора? Почему бы не попросить прислугу вынести вам забытое? А раз увидели, что в доме переполох, неужели сердце не дрогнуло узнать в чем дело? А ты Никифор? А вдруг матери твоей, о которой ты так беспокоишься, плохо стало? И в чем дурное — помочь госпоже Самсоновой забрать муфту?
Камердинер, или теперь уже бывший камердинер, крякнул, осознав, что считай расписался в том, что затевалось нечто незаконное.
— Не муфта ей нужна была. Бумажку велела поискать…
— Дурень! — взвизгнула Лариса.
— А что, я на себя, что ли, брать должен? — вызверился Никифор.
Вот и все, Лариса. Я была довольна тем, как сработал Руднев. Это, конечно, не прямое признание, но теперь уже отпираться Самсоновой будет совсем сложно.
— Я вами поражен, — признался Алексей Матвеевич. — Вы столько всего успели потерять в доме Гавриловых… Муфту, сережку… Теперь выходит, что и бумажку. А так и не скажешь, что вы рассеянная особа. Так не эта ли бумажка лишила вас сна?
Лариса не ответила, тогда пристав снова обратился к Никифору.
— А почему ты отказался помогать с бумажкой? Что с ней было не так. На меня смотри! Чем она матери твоей угрожала?
Только сейчас я задумалась, сколько же терпения должен иметь следователь? Я бы уже топала ногами и требовала, чтобы все во всем сами признались, а Руднев сети расставляет, да загоняет в них своих подозреваемых. И трепыхаются они в них все слабее и слабее. Что-то Петр Генрихович притих. А ведь был такой дерзкий.
Я, конечно, знала, что дознание дело небыстрое, но очень уж мне хотелось своими ушами услышать, как Самсонову окончательно припрут к стенке. Битый час ведь сидим. А некоторым еще и не видно ничего! Кажется, приставу тоже надоело ходить вокруг да около. Руднев снова взялся за роль рассказчика.
— Хотите знать, господа и дамы, что я думаю? Сдается мне, дело обстояло так.
Глава 55.2
Алексей Матвеевич взял короткую паузу. Думается мне, это чтобы голубчики наконец осознали, что шутки кончились. Пока создавалось впечатление, что Никифор — единственный, кто понимал серьезность этой беседы и необратимость ее последствий. До Самсоновой вроде бы тоже начало доходить, но, похоже, она все еще надеялась выкрутиться. Гаврилов же выбрал придерживаться линии, что все, им сотворенное, — дело исключительно семейное и к уголовному преследованию отношения не имеющее.
Руднев, судя по звяканью стекла и журчанию воды, тоже утолил жажду и изложил свою версию. По мнению пристава, Лариса приехала к Ариадне Пантелеевне и, находясь с ней наедине, подсыпала порошок в питье, а когда ушла, спохватилась, что обертки нет, вот и решила, что нужно бы убедиться, что она там не оставлена. А если вышло так, то бумажки избавиться. Действовать нужно было быстро, и, понимая, что самой у нее добраться до обертки в ту же ночь не выйдет, Самсонова ангажировала Никифора у Петра Генриховича. Только вот, когда она вместе с камердинером вернулась к дому Гавриловой, оказалось, что смерть Ариадны Пантелеевны уже обнаружили. В доме переполох, и продлится он до утра. Все набито людьми: попы, доктора, плакальщицы. Куда уж тут в дом лезть? Вот Лариса и предложила выманить мать Никифора, да дать ей задание бумажку изыскать. А камердинер возьми и упрись.
— Клевета! — Самсонова стояла на своем. — Вы мне приписываете чудовищные деяния, чтобы господина Гаврилова обелить? Потому что за сироту без состояния вступиться некому?
Петр Генрихович по-прежнему молчал, отчего я исходила на любопытство. Никифор тоже не встревал, оно и понятно: он уже наговорился. Меньше всего ему хотелось, чтобы еще одно убийство повесили на него.
— Коли клевета, чего б тогда Никифору артачиться мать позвать? А того, что знал он: нечистое дело. Акулина ж не дура, все поймет. Даже если и не выдаст, то вдруг сболтнет чего. Да и подставлять зачем? Да и вы, голубушка, не сверточек с лекарством просили забрать, а пустую бумажку. По всему выходит, госпожа Самсонова, что вы и отравили госпожу Гаврилову. Кстати, откуда знал-то? Неужто пред тобой баре отчитываются? — последний вопрос, видимо, был задан камердинеру, потому что в ответ буркнул именно он:
— Глухой бы и то услышал, так барин орал, когда эта ему рассказала.
— Ложь!
— Ложь? Так поправьте меня, Лариса Ильинична. Расскажите, как оно было на самом деле. Может, Петр Генрихович задумал убить свою матушку и вас вынудил? Вы ведь с умыслом приехали к Ариадне Пантелеевне. Порошочек-то у вас уже был…
— Да не собиралась я! — сорвалась Лариса.
И завыла, осознав, что только что призналась.
Гаврилов с отвращением сказал:
— А вы, Руднев, еще спрашивали, почему я жениться не стал. Давать свою фамилию убийце и ждать, когда она тебя самого вздумает порешить…
— А вы, стало быть, Петр Генрихович, знали? Знали, что госпожа Самсонова сотворила, и вместо того, чтобы отправиться в полицию, решили отрядить ей Никифора в помощь. Хороша сыновняя любовь, что тут скажешь.
— А что мне было делать? — пылил Гаврилов, перекрывая рыдания Самсоновой. — Эта сказала, что все на меня подумают, и что если полиция к ней придет, она не станет скрывать, что я в городе. И бумагой этой гарантийной за горло взяла! Ууу… Видеть ее не могу!
Далее начался отвратительнейший скандал, где все обвиняли друг друга, стараясь хоть где-то соломки себе подстелить. Поднялся шум, Руднев кликнул стражу, а Белозерский, подойдя ко мне, кивком предложил выйти.
Я не спешила подчиниться, потому как было совершенно ясно, что допрос не окончен. Но князь сурово нахмурил брови, и мои жалостливые глаза его никак не смягчили. Александр Павлович демонстративно снял мое пальто с вешалки и подхватил капор. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним, что, само собой разумеется, меня огорчило.
— Да как же можно! — зашипела я на князя, когда мы вышли из кабинета. — Там еще столько деталей непроясненных! И второй мой вопрос господин Руднев еще не задал!
— Ирина Константиновна, вы собрались здесь заночевать? Главное вы уже услышали, — отрезал Белозерский и всунул мне в руки капор.
— Ну, Александр Павлович! — скуксилась я, завязывая ленты под подбородком. — Это нечестно!