— Ты чего здесь? — вышло грубо, но в последнюю неделю я избегала Акулины, и где-то в глубине души меня устраивало, что мы почти не пересекаемся. В доме достаточно хлопот, чтобы только одна горничная мне прислуживала, а вторая занималась хозяйственными заботами.
Сама Акулина тоже на меня как будто точила зуб, от ее благодушия ничего не осталось. Ну конечно, скоро барин приедет, а я на днях покину этот дом. Чего мне угождать?
Она мотнула головой в сторону кабинета.
— Чаю принесла, — тоже не особо церемонясь ответила Акулина.
Дуне, видимо, надоело одной метаться по дому, вот она и отправила свою товарку.
А Акулина и впрямь выглядела плохо. Даже как будто постарела.
Движения дерганные, глаза прячет, и сама белая.
Аж губы дрожат.
Я не успела спросить, где она шляется целыми днями, вместо того чтобы работать, Акулина буркнула:
— Дуня сказала, Петр Генрихович прибыли. Дел невпроворот. Некогда мне тут, — и обойдя меня по дуге, ушла в людскую.
Совсем распоясалась. Только я ведь ей не хозяйка, и она этим пользуется.
И я хороша. Надо бы высказать, но мне тошно при одном взгляде на Акулину. Ей бы вот усы еще и перегар, и вылитый сынок. Как я себя ни уговариваю, что сама горничная мне ничего плохого не сделала, а убедить не получается.
Я подошла к письменному столу. На краю его и в самом деле стоял поднос с заварочником, пустой чайной парой и креманкой с вареньем янтарного цвета. Только теперь чаевничать мне расхотелось. Сразу вспомнилась обертка от порошка, найденная в ночь смерти Ариадны Пантелеевны. Дворне меня, конечно, травить незачем. Уже завтра я начну собирать вещи, только поутру надо все-таки сходить в церковь поговорить с отцом Павлом, нет ли у него на примете порядочной особы, сдающей комнату.
Благоухающий чабрецом чайничек я отставила в сторонку. Обойдусь.
Села на место, взяла перо и застыла.
Что-то было не так.
Я повертела заявление и сообразила, что когда я взяла его в руки, оно лежало совсем не так, как я его оставила, а повернутым в сторону.
В кабинет заходила только Акулина.
Я представила, как горничная ставит поднос и взгляд ее цепляется за бумаги. Читала Акулина медленно, вслух, по складам. Однако ж читала. Сын ей иногда писал, и, помнится, именно прежняя Ирина помогала Акулине освоить эту науку.
Писала я старательно и разборчиво, так что имя Никифора буквально сразу бросалось в глаза. Не думаю, что горничная устояла и не сунула свой нос, чтобы узнать, что такого я пишу про ее сына.
Вот и ясно стало, отчего Акулина была в таком смятении.
Зато теперь очевидно, что из ее рук я точно ничего съедобного не возьму.
На этот раз заявление я дописала быстро и оставлять его в кабинете не решилась: зачем ждать утра, если можно сразу передать его Белозерскому?
За полчаса до назначенного времени я снова достала гавриловское пальто и капор с вуалью. Почти на цыпочках прошла мимо кухни, где тихо звякала посуда, и вышла во двор, намереваясь обойти дом и выскользнуть через боковую калитку. Там, конечно, Сенька снег не чистил, зато и попасться на глаза мне там некому.
Я уже почти дошла до угла, как заметила тень, мелькнувшую у флигеля. А затем знакомую фигуру Акулины в тулупе нараспашку. Я вжалась в стену, чтобы горничная меня не заметила, и когда она скрылась в доме, я двинулась боком мимо флигеля, за которым как раз и располагалась калитка.
И не дошла.
Глава 47.1
Я как раз подошла к углу флигеля, за которым расчищенный двор превращался в узкую утоптанную тропинку в снегу, когда из тени метнулось что-то огромное. Даже вскрикнуть не успела, как меня со всей силы толкнули в грудь, вышибив дух. Я согнулась пополам, хватая ртом воздух, и это позволило нападавшему дернуть меня за руку и впихнуть за порог флигеля.
Прежде чем захлопнулась дверь, оставив меня в кромешной тьме, я смогла в лунном свете выхватить лицо. Это был Никифор, только уже без своих приметных усишек. Сбрил, подлая душа!
В нос ударил запах пыли, мерзлой древесины и старого керосина.
Я замолотила кулаками в запертую дверь.
— Скотина! Выпусти меня!
Но вместо ответа услышала тяжелый звук задвигаемого засова.
Сволочь! Он решил меня здесь оставить! В темноте и холоде! Даже если и хватятся меня, то искать здесь станут в последнюю очередь. А случайно сюда заглянут, когда что-то понадобится!
Я с удвоенной силой заколотила:
— На помощь! Я здесь! Помогите!
— Никто тебя до утра не услышит, тварь досужая, — злорадно прошипели с той стороны. — И бумажку свою никому не отнесешь.
— На помощь! — продолжала кричать я, срывая голос.
Замерзнуть насмерть до утра я, может, и не замерзну, но рисковать не хотелось. К тому же мерзавец явно собрался смыться.
Но все повернулось еще хуже.
— Сынок, ты чего тут? Я ж тебе сказала: бежать надо! — запричитал рядом голос Акулины. — Там эти двое так и шастают вокруг дома. Не по твою ли душу?
— Ты забрала ту писульку, что эта лярва накатала?
— Не нашла, сынок… — горничная вот-вот расплачется.
— Значит, она у нее при себе. Вот и сошлось все.
Я снова стала звать на помощь, но затихла, когда услышала продолжение разговора:
— Сынок, ты чего? Не бери грех на душу… — заскулила Акулина.
— Отстань, маманя! Раньше надо было думать! А теперь эти займутся флигелем, и я смогу уйти. А ну отдай, пока не зашиб! Фонарь отдай! Мать ты мне или нет? Иди отсюда, потом на крики прибежишь…
У меня похолодело в груди.
Что он еще задумал?
— Акулина! — заголосила я, что есть мочи. — Выпусти меня, я никому не скажу про тебя! Акулина!
Но она не отозвалась. Только вдали хлопнула входная дверь дома.
— А ты никому и не сможешь рассказать. Сгинешь вместе со своей бумажонкой. Нет заявленьица, нет и разбирательства. Это тебе за то, что лезешь везде, вынюхиваешь…
Никифор замолчал, а я снова закричала:
— На помощь! Я здесь! На помощь!
Но бревенчатые стены глушили мои крики, превращая их в невнятный гул. Хорошо, если его разобрать во дворе можно, а в доме-то точно не слышно.
Меня озарила мысль!
Надо открыть окна! Через них я не выберусь: они были узкие, чтобы сохранять летом прохладу, а зимой впускать меньше холода, но так меня будет лучше слышно.
Но едва я, спотыкаясь, пробралась к окну, как мне навстречу брызнули осколки. Я отшатнулась, прежде чем в меня попала горящая шапка. И пока я ее топтала, над моей головой просвистело что-то еще.
Оно разбилось позади меня.
Я обернулась и увидела, как расползается керосиновая лужа, на которой пляшут оранжево-голубые язычки пламени.
А за спиной раздался звук захлопываемых снаружи ставен и опускающихся в пазы засовов. Один за другим оба окна оказались закрыты. Я же задохнусь! Раньше, чем сгорю заживо, но мне от этого не легче!
— Никифор! — бросившись к двери, заорала я. — Выпусти! Тебя же найдут! Тебя и так подозревают!
Позади затрещало, я ринулась обратно на звук треска занявшейся ткани, которую я не заметила в темноте. Попятилась и врезалась спиной в какие-то палки, оказавшиеся метлами, и едва не упала, когда они попались мне под ноги.
Огонь, до этого стелившийся тонкой рыжей полоской с голубыми прожилками, перекинулся на оставленную во флигеле ветошь и вспыхнул во всю мощь, обдавая жаром. Половицы сухо затрещали, поддаваясь пламени. Разом осветился угол.
К своему ужасу я заметила жестяные бидоны с керосином.
Сорвав с себя гавриловское пальто, я попыталась им сбить пламя, но куда там… Вся рухлядь, скопившаяся здесь стараниями скупердяйки бывшей хозяйки, будто только и ждала своего часа, чтобы стать пищей ненасытному пламени.
— Помогите! — крикнула я уже не так громко, как прежде. Голос я все-таки сорвала. В горле саднило, но я не желала отпускать призрачную надежду. — Люди! Пожар!
Едкий дым уверенно заполнял помещение.
Надо что-то делать! Но я никак не могла подобраться к бидонам, чтобы убрать их с пути огня. И дышать становилось все тяжелее. Першило в горле, разъедало глаза. Что-то было такое в моей голове, что горячий дым поднимается наверх. Значит, чтобы не задохнуться, мне нужно опуститься на пол, хоть там и горячо. Подходящим местом мне показался пятачок под подоконником.