— Чушь! Никак оно не могло попасть к нему, — отрезал Гаврилов. Было слышно, что он разнервничался, как только разговор коснулся его матери.
— И почему же вы так решили? Вы же сами сказали, что о письме этом понятия не имели. Что стоило госпоже Гавриловой, письмецо закончить и отдать его прислуге для отправки?
— Что за глупые домыслы? Да когда б она успела!… — взревел Петр Генрихович и тут же затих.
Да уж. Мерзейший человек, способный на подлость и предательство, но настолько неумный и несдержанный, что у меня не выходило представить, будто это по его указке Ариадну Пантелеевну отравили. Но вот то, что он знал, что с этой смертью не все чисто, прекрасно подтверждала его оговорка.
Стало быть, он был осведомлен, что письмо к поверенному не было закончено до смерти матери. А значит, он знал, в какой момент эта смерть состоялась. Лариса сейчас наверняка проклинала тот миг, когда польстилась на предложение Гаврилова, но дело уже сделано. Я бы даже сказала, дел они уже наворотили.
Я сжала руку Белозерского, и он в ответ неопределенно покачал головой. Мол, еще не подвернулся подходящий момент. Значит, придумал, как достучаться до Руднева. Увы, разузнать, что подсказала ему сообразительность, не представлялось возможным.
— Действительно, не успела. Только вам-то откуда об этом знать, Петр Генрихович? И книги расчетные, как назло пропали… А вы и дома-то не были. Ситуация. Или были? Я ведь как разумею, Петр Генрихович, что про письмо вы все-таки знали, и после смерти Ариадны Пантелеевны решили подстраховаться и забрать его. Да только не нашли и ограничились расчетными книгами. А то ведь не ровен час, возьмутся кражу расследовать, да и выйдут на того, кто эти купонные листы меняле сбывал. Единственный наследник в щекотливых обстоятельствах. Эдак ведь и подумать про вас могли лишнего…
— Да ты, братец, ума лишился, если думаешь, что я родную мать мог порешить за деньги! — снова ударился в буйство Гаврилов.
— Большие деньги, Петр Генрихович. Ведь тогда и остатка от купонных листов не надо ждать от госпожи Самсоновой. Пусть бы себе забрала за хлопоты и от вас отстала бы. А вы уж распорядились бы наследством. Так?
— Ты что несешь, псина? Да если б я был такой душегуб, стал бы я связываться с этой…
— Так ведь, обстоятельства толкнули. Недостачу матушка обнаружила…
— И что? Нешто думаешь, что она бы меня полиции сдала?
— А и верно, — вдруг спокойно подтвердил Руднев. — Скандал вашей матушке бы не понравился. Жизнь бы она вам отравила, да поводок покрепче натянула, но сдать бы не сдала. Вас. А кому еще угрозой было бы расследование?
— Вы! Вы! Я жертва! Вы только что узнали, что Петр Генрихович во всем виноват, а теперь хотите все мне приписать, потому как хоть кому-то надо! — Лариса окончательно теряла лицо.
Отчего-то я вдруг вспомнила госпожу Арсеньеву. Почему-то я была уверена, окажись она в подобных обстоятельствах, она вела бы себя с куда большим достоинством.
— Ирина Константиновна, — прошептал мне князь на ухо едва слышно. — За что вы рвете на мне одежду.
Я вздрогнула и посмотрела на свои руки. Оказалось, увлеченная допросом, я стала крутить пуговицу на рукаве Белозерского и в самом деле могла ее оторвать.
Что ему пуговицу, что ли, жалко?
Я рассердилась и отобрала вторую руку у князя. Пусть сидит, как дурак, сам, без моей моральной поддержки.
— Жертва или нет, будет решать суд, Лариса Ильинична, — отрезал Руднев, вызвав у Самсоновой придушенный всхлип. Кажется, она только теперь осознала, что этот разговор не останется в стенах кабинета. — А обертка от опийного порошка принадлежала вам. Господин Краузе полностью уверен в своих показаниях. Мы еще, конечно, спросим лечащего врача госпожи Чернышовой, прописывали ли ей это средство, а и ее саму, получала ли она его от вас, ежели это так. Только вот перед тем, как господин Гаврилов вошел, вы меня спросили, зачем вам смерть Ариадны Пантелеевны. Ну как? Ответил я на ваш вопрос? Как вам моя версия?
— Уверена, что, когда госпожа Гаврилова скончалась, все было сделано, как должно. Если бы смерть не была естественной, доктор бы так и сказал. К тому же, я, Алексей Матвеевич, мне ничего не было известно о письме к поверенному. А значит, все, что вы тут наговорили, — вздор и нелепица!
— Что ж, может, и так. Может-может… Сейчас мы с вами послушаем еще одного человека… Эй там! — крикнул Руднев. — Заводите последнего.
Пока за дверями топали, Белозерский поднялся и прошел к окну. Он резко дернул окно на себя, отчего рассохшаяся деревянная рама противно скрипнула по подоконнику. Порыв влажного воздуха ворвался в комнату, и сквозняк с сочным чавканьем захлопнул смежную дверь.
Через минуту дверь снова приоткрылась, и я увидела на пороге пристава. Бросая через плечо:
— Окно распахнулось, а вы, оставайтесь на месте, — он прошел к Белозерскому, демонстративно меня не замечая. Выслушал князя и вернулся к себе на место. Я уж думала, он забудет оставить щель, но Руднев вспомнил.
И как раз когда я услышала, как двигают стулья и захлопывается дверь, Гаврилов снова начал буянить.
— И вы собираетесь слушать этого каторжника? Да он сейчас наплетет, что угодно, лишь бы себе поблажку выторговать!
— Как ты, барин, заговорил-то, — хриплый голос Никифора заставил меня поежиться.
Глава 55.1
— Ты, я смотрю, осмелел, холоп! — рявкнул Гаврилов.
— А ну, тихо! — Рудневу надоела это низкобюджетная пьеса, где каждый актеришка считал, что именно он имеет право распоряжаться на сцене. — Лариса Ильинична, прекратите! Могу дать воды, а на полах натоптано.
Видимо, Самсонова никак не ожидала, что Никифор попался. Ей-то неоткуда было узнать это обстоятельство.
— Начальник, чего ты душу из меня тянешь? — снова скрипуче подал голос Никифор. — В чем я виноват, то признал, а иного мне приписывать не надо…
— Прекрати ломать комедию. Коли ни в чем больше, так и пойдешь на каторгу с тем, что есть. Нешто в моем кабинете хуже, чем в клетке, что ты так туда рвешься вернуться? Отвечай, когда задаю вопрос, и меньше тумаков получишь.
— Спрашивай, — уже нормальным голосом ответил Никифор, видимо, решив, что лапотного глупого крестьянина изображать и в самом деле глупо.
— Значит, ты, Никифор, говоришь, что только выполнял поручения барина? Дел его не знаешь, выполнял, что велено, и все?
— Точно так.
— Ты чего несешь? — взорвался Гаврилов. — Я, что ли, тебе велел флигель поджигать или почтаря этого убивать? Да я знать не знал, что он кончился, пока мне тут не рассказали, и я…
— Петр Генрихович, — холодно перебил его пристав, — может, вам тоже воды? Извольте молчать, пока вам слова не дали, — и уже к Никифору: — Ну? Что барин-то велел? Рассказывай.
Тот, бубня, перечислил.
— От, интересный ты человек, Никифор. Барин тайком приезжает в Светлоярск и селится у твоей полюбовницы, а ты не знаешь зачем. Для чего письма перехватывать велит — тебе тоже невдомек. Коробкова подкупаешь — и опять ничего не знаешь. В чужой дом барин ночью отправит — тоже ничего не спросишь?
— Не лазил я по чужим домам, — открещивается камердинер.
— А не по чужим? У нас тут занимательный моментец: из родного дома господина Гаврилова кое-что пропало. И по всему выходит, что забирался человек свой. Тут вот Петр Генрихович, говорит, что ему та вещь без надобности. Значит, ты и стянул…
— Не я это.
— А если я спрошу кучера госпожи Чернышовой, с кем он ездил к дому Ариадны Пантелеевны накануне похорон? Он случаем не укажет на тебя?
Я подобралась.
Это был один из двух вопросов, что я попросила задать. Пристав распорядился им не так, как думала я, но все равно вышло хорошо.
— А что? Он сказал, что возил? Брешет. Накануне похорон Ариадны Пантелеевны я был при барине. Они нажрались, как свинья, и буянили… Стешка подтвердит.
— За словами следи, иначе я тебе их в глотку запихаю! — не вытерпел Гаврилов.