Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Да. Например, Александр Павлович.

— От генерала я еще ждала пренебрежения светскими развлечениями, но неужели ваш муж такой противник балов? — вскинула я брови.

— Наоборот. Всегда любил достойное общество, но что-то не ладится у него, видно. Мне ничего не рассказывает. Я ему говорю: «Спроси у отца совета». А ему будто поперек души. Не понимаю. Семья ведь. Папенька человек тяжелый, но родню-то не бросит.

— Так что же? Удалось ли договориться с супругом? Манкировать ведь все равно нельзя, так раз уж приедете на бал, стоило бы получить от него удовольствие.

— Как сказать, — Екатерина Ивановна раздраженно всплеснула руками. — Обещал до мазурки остаться, но сделал это с таким видом, будто собирался терпеть мученичество, хотя прежде всегда ждал с нетерпением котильона. А тут вроде как только ради меня страдать согласился, — и передразнила мужа. — «What cannot be cured must be endured.»

Я мысленно перевела фразу: «Что нельзя исцелить, то нужно терпеть».

Фраза звучала похоже на что-то, что я встречала совсем недавно, но, скорее всего, это была игра воспаленного воображения, потому что никто со мной на английском не разговаривал. Уж пословицу я бы точно запомнила.

Я немного потерзала свою память, но ничего подходящего в ней не обнаружила, а уже в кондитерской Троекурова отвлекла меня выбором пирожных. Мы довольно приятно посидели за чашечкой шоколада. Екатерина Ивановна выговорилась и повеселела, подвезла меня до дома, оставив с некоторым осадком в душе, для которого не было видимых причин.

Поняла я, почему мне было неспокойно, только на следующий день.

Догадки обрели четкость, когда я в пятницу явилась на службу и вспомнила последнюю беседу с Белозерским. А укрепила мои подозрения встреча с госпожой Арсеньевой. Вот кто был бы действительно незаменимым сотрудником тайной канцелярии.

Глава 57.2

Наверное, дело было в том, что я подспудно ждала, что князь все-таки снова заглянет ко мне в кабинет, хотя бы для того, чтобы рассказать новости. Ведь не может же такого быть, что за два дня Руднев ничего нового не узнал. Неужели Белозерский настолько бессердечен, что не понимает, как тяжело мне дается неведение?

И все же в пятницу утром кабинет встретил меня пустой стылостью.

Выполняя свои рутинные обязанности, я отметила, что все письма так или иначе крутятся вокруг завтрашнего бала и ничего интересного в них нет. Намного больше занимательного я нашла вчера в почтовых регистрационных журналах, хотя почерк того, кто их заполнял, скорее стремился к арабской вязи, чем к каллиграфии.

В общем, мне было скучно и оттого еще обиднее. На Белозерского я была всерьез сердита. Говорил, что готов заняться мной вплотную, и где? Я так до сих пор и не знаю, почему Лариса решилась погубить Гаврилову, найден ли убийца Коробкова, и что там с Красовским?

Я еще раз обдумала все улики, указывающие на генерала, и мысль, до этого маячившая на задворках сознания несколько дней, вдруг обрела стройность. Подложное письмо, с которого я снимала копию для Белозерского… Меня ведь тогда что-то царапнуло, но поверхностный взгляд не подкинул мне идей, и я отмахнулась от нечетких ощущений. А вот теперь…

«Все, с чем ничего нельзя поделать, приходится терпеть». Так, кажется, звучала фраза в устах князя, когда он зачитывал дописанный эфиром текст. Я споткнулась на этом. Мне показалось, что я уже где-то слышала эту поговорку совсем недавно, но ревизия памяти не помогла.

А все потому, что поговорку произнесли на русском. Что не удивительно, ведь Белозерский писал своему «другу» на родном языке, и иностранный выглядел бы неуместно. По крайней мере, английский. А ведь до этого я сталкивалась именно с непереведенным вариантом — «What cannot be cured must be endured».

Именно эти слова, сказанные Троекуровой, заставили меня забеспокоиться, но дословный перевод звучит по-иному, и поэтому сразу сопоставить мне не удалось. К тому же, Екатерина Ивановна определенно передразнивала супруга, что наводило на мысль, будто это его привычка так говорить.

А ведь именно на эту фразу я среагировала, когда поспешила к Белозерскому в тот злосчастный вечер, когда на меня напали. Тогда она не показалась мне действительно значимой, но это был первый раз, когда появился английский след в переписке.

Разумеется, сейчас я уже не помнила, кому именно писал Красовский в том письме, а журналы остались дома. К тому же теперь у меня возникли сомнения, а Красовский ли? Я уже подозревала вольное или невольное соучастие супруга Екатерины Ивановны после ее обмолвки про Кисловодск и знание английского. Но ведь если ты делаешь перевод по чьей-то просьбе, то вряд ли станешь употреблять свои привычные словечки? Стало быть, оставалось выяснить, имел ли и генерал привычку использовать эту пословицу.

Спешить с этим вопросом к самой Троекуровой было глупо и неуместно. Но все же, все же… Хотелось надеяться, что Белозерский уже попытался что-то выяснить о зяте Красовского. Самой мне разузнать было не у кого. Круг общения Басаргиной и без того узкий, оскудел совсем со дня смерти Ариадны Пантелеевны. Сама опекунша, Акулина, Лариса… Госпожа Чернышова, может, и помогла бы, да только как скоро она оправится и готова ли видеть меня в свете последних событий.

Так что выходило, будто мне придется ждать, когда князь сам появится.

Однако журналы я могла проверить, чем и занялась, придя домой.

Дуня напекла блинов, но аппетита у меня совершенно не было, и я заперлась в кабинете. Ругая на чем свет стоит почтового регистратора, я далеко не с первой попытки обнаружила нужную мне запись. Ну надо же иметь такой отвратительный почерк! Адресат нашелся, и после рассказанного Белозерским меня ни капли не удивило, что был им господин Хартли. Только вот кое-что не сходилось.

Самого письма я не вскрывала и, разумеется, не читала его содержания. Мне было доступно лишь то, что было написано эфиром. И хотя текста я почти не помнила, однако у меня не создавалось впечатления, что он предназначался пожилому мужчине. Что-то там было такое, из-за чего казалось, будто читать его должна была женщина.

Конечно, я могла ошибаться. Английский язык не позволил бы мне понять, к кому обращались в письме. И тем не менее… Ах, посмотреть бы еще раз! У князя должна сохраниться сделанная мной выписка.

Губы мои дрогнули. Неужели мне удастся еще раз утереть нос Александру Павловичу? Нашла новую улику, хотя князь возмутительным образом оставил меня без сведений и почти отстранил от дела. Будет особенно забавно, если мое предположение, что мозгом всей аферы является особа женского пола.

Настроение немного приподнялось, и даже появилось желание отведать блинов. А то непорядок — масленичная неделя, а я ни разу не угостилась, только сама чуть не пропеклась во флигеле.

Однако и в этот день не представился случай указать Белозерскому, как зря он пренебрегает моим обществом. Что ж, вероятно, и завтра Александра Павловича ждать не стоило. Перед балом у губернатора у него наверняка полно других хлопот.

Зато в воскресенье у меня появится повод переговорить с князем, даже если он не пожелает ко мне явиться сам. На Прощеное воскресенье все обязаны явиться на службу в церковь. Если ты не на смертном одре — изволь прийти. И хотя я все еще чувствовала себя неуютно под взглядом отца Павла, я бы не осмелилась нарушить это правило. Белозерский же хоть и относится к приличиям слишком вольно, тоже должен показаться в кафедральном соборе. Его отсутствие будет слишком заметным и вызовет ненужные пересуды.

Так что ждать оставалось недолго.

Только все так закрутилось, что пришлось действовать самой, рискованно и намного раньше намеченного срока.

Началось все в субботу, когда я, возвращаясь с почтамта на сей раз снова через Самойловский, встретила госпожу Арсеньеву. Ну как встретила… Елизавета Михайловна задумчиво наблюдала за тем, как заканчивают сооружение чучела Масленицы. В отличие от того, что уже было установлено на городской площади, это больше напоминало огромную кучу валежника, обложенную досками.

83
{"b":"982689","o":1}