Как бы ни было прискорбно, но мои подозрения выглядят беспочвенными. Для обращения в полицию нужны основания посерьезнее.
Полночи все крутила в голове, что бы это все могло значить. И мерещилось мне, что все странности последних дней неспроста. Так и проворочалась всю ночь.
Встала вялая и заторможенная. Ну, может, оно и к лучшему. Никогда не любила похороны. Нет, мало кто наслаждается такими печальными событиями, однако, как я посмотрю, окружающие относились к этой стороне жизни прагматичнее и спокойнее. Возможно, связано это было с тем, что смерть Гавриловой не была ранней или скоропостижной. Старая женщина ушла из жизни тихо во сне — что могло быть естественнее?
Мне же все это давалось тяжело. Всплывшие воспоминания о смерти папы угнетали. Я ушла в себя, отрешилась. И просто действовала, доверясь автоматизму тела Басаргиной, который пока еще меня не покинул. Пару раз я возвращалась в реальность и находила себя в окружении людей, плетущихся за гробом, или на поминках, когда кто-то смутно знакомый произносил прощальные слова, упоминая достойные качества Ариадны Пантелеевны. К тому моменту, как все завершилось, я чувствовала себя, будто весь день таскала воду из колодца.
Обнаружила себя в своей спальне, дверь была приоткрыта, и я остро ощущала, насколько безмолвным стал дом, когда и семинарист не бубнил, и плакальщиц не было, и умаявшаяся прислуга притихла, закончив все хлопоты. В глазах пекло, но, скорее всего, от недосыпа. Я пересела на кровать и, подложив подушки под спину, откинулась. Сейчас еще немного, и если Дуня не придет сама, кликну ее.
Веки были тяжелыми, хотя стрелка на часах только перевалила за восемь вечера. Мне казалось, я сделала всего несколько вдохов, но провалилась в тяжелую вязкую дрему, из которой меня выдернул громкий стук. По ногам тут же потянуло сквозняком.
Я вскинулась, по-совиному хлопая глазами.
Тихий скрип, и тишина. Я поднялась, чтобы посмотреть, в чем дело. На пороге помедлила и на всякий случай прихватила подсвечник. Всяко оружие.
Но в коридоре было пусто. А напугало меня распахнувшееся от ветра окно. То самое, у которого я глотала свежий воздух в ночь смерти Гавриловой.
Чувствуя, как пронизывает ворвавшийся в дом февральский ветер, хватает меня за щиколотки, я настороженно приблизилась к окну. Пальцы, которыми я сжимала подсвечник, свело намертво, латунь словно вплавилась в ладонь.
Свободной рукой я похлопала по портьере и выдохнула, когда за ней никого не обнаружилось. Выглянула в окно. Мелкий снег, припустивший с вечера, превратился в метель, и порывы бросали мне в лицо колючие хлопья.
Но как же оно открылось? Я ведь точно его запирала, еще и шпингалет проверила. Открывать его никому бы в голову не пришло. Что-то тут было не так. Снизу послышался голос Акулины, зовущей на кухню Дуню совершенно обыденно. Никакого волнения, значит, паникерша-горничная ничего не слышала.
Может, и впрямь я себя накручиваю. Мало ли.
Только вот по ногам продолжает дуть. И тянет, кажется, из открытой двери спальни Гавриловой. Сглотнув, я прошла в комнату. Как будто все по-прежнему. Так же стоит стол посередине, притащенный, чтобы поставить гроб. Беспорядка нет. Мне становилось все более жутко. А когда я в тусклом свете свечи заметила, что нижний ящик комода выдвинут, меня мороз пробрал. И я чуть не завизжала, услышав тихий скрип, но зажала себе рот рукой.
В глазах потемнело от облегчения, когда я поняла, что это всего лишь створка окна поддалась ветру. Да что ж все окна-то распахнуты! Акулина решила проветрить после благовоний?
Я взяла себя в руки, поставила на комод подсвечник, нашарила фосфорные спички, лежавшие рядом, и, чиркнув, зажгла трехрожковый канделябр, которым пользовалась тетка при жизни. Света стала больше, мрачные тени брызнули в углы, и даже дышать стало легче. Никогда бы не подумала, что я такая впечатлительная.
Ничего подозрительного в комнате не было. Ругая себя за мнительность, я подошла к окну, чтобы закрыть, и заметила темные пятна на ковре. Чтобы убедиться, что мне не мерещится, потрогала — мокрые. Это что же? Следы?
Сердце заколотилось.
Стало быть, кто-то проник в теткино окно, что-то тут делал, а потом скрылся через окно в коридоре? Почему сбежал не таким же способом, как вошел? Да полно! К чему детали? Кому понадобилось? Дом, конечно, богатый. Да только все на месте. Да и капиталы старуха хранила не дома. Деньги на повседневные расходы по-прежнему в шкатулке.
Я было заполошно бросилась к лестнице, чтобы позвать прислугу, но что я им скажу? Все же на месте, а сырость на ковре — так это снег из окна насыпался.
— Барышня, вы чего? — Дуня, видимо, как раз поднималась ко мне. — Бледная какая. Самовар поставить? Или спать ляжете?
А у меня в голове захороводилось. Так быстро и нагло мог действовать только тот, кто дом хорошо знает. И в голову мне приходила сейчас только одна персона.
Никифор.
Но и в лицо мне обвинить его не с чего. Голые слова и предчувствия.
Надо разобраться в том, что происходит. Но я не сыщица. Да и горожанка ущербная.
— Помочь раздеться, барышня? — Дуня вглядывалась в мое сосредоточенное лицо.
— А? Нет… Рано еще. Я потом Акулину кликну… Ступай…
Я вернулась к себе, сделала круг по комнате.
Вступиться за меня некому. Значит, надо сделать так, чтобы появилось лицо, заинтересованное в частном расследовании. И, кажется, я догадываюсь, кого заинтригует странное поведение Никифора на почтамте. Вроде бы по каким-то делам, связанным именно с этим учреждением, и прибыла в губернский город Светлоярск столичная персона инкогнито.
Более того. Меня ведь и в гости приглашали.
Я покосилась на капор. Достаточно ли вуаль густая, чтобы не выдать меня?
Глава 15
Уйти из дома незамеченной оказалось легче легкого. Значительно сложнее вышло уговорить себя потратиться на извозчика. Эдак я превращусь в окончательную скупердяйку.
«Бристоль» приветливо сиял огнями окон первого этажа, где располагался ресторан. Доносилось томное пение, скрашивающее поздний ужин постояльцев. Я проскользнула в вестибюль и, оглядевшись, успокоилась. Ни одного знакомого лица.
Я неожиданно разнервничалась и только сейчас осознала, что понятия не имею, под каким именем остановился здесь Белозерский. Проблему решили финансовые вливания в благополучие портье, хотя мне и пришлось поднапрячься, чтобы описать купца. Зато даже голос не пришлось пытаться изменить: я почти пищала, отчего звучала излишне манерно, но да и черт с ним. И с писком, и с похабным лицом двусмысленно улыбающегося портье. От его скабрезного взгляда хотелось, чтобы и без того плотная вуаль стала непроницаемой.
Уже поднявшись на второй этаж, я чуть было не повернула назад.
Ну в самом деле! Если и князь сейчас решит, что я блажу, с него станется припоминать мне это при каждом удобном и неудобном случае. И зачем я только притащилась?
Но правда была в том, что, пусть в доме я была и не одна, мне было жутковато. Даже если я начну верещать, пока Акулина или Дуня добегут до моей спальни, меня сто раз убить успеют. Хотя, если я рассудила верно, и в дом забирались уже повторно. Оба раза меня не тронули. Это успокаивало мало. Стоит только подумать, что кто-то чужой шастал, трогал вещи или что-то другое делал, как становится гадко. Безопасностью и не пахло.
К тому же моя голова все еще время от времени напоминала, что по ней треснули от души. И быть уверенной в том, что эти два обстоятельства — проникновение и нападение — никак не связаны, я не могла.
Сколько ночей я смогу не спать, карауля окна?
Князь, конечно, вместо меня этим заниматься тоже не будет, однако не предпринимать совсем ничего я тоже не могла. Да, я выбрала сомнительный вариант, но другого-то нет совсем.
Мои терзания были искуплены выражением лица Белозерского, открывшего дверь на мой стук.
Отозвался он не сразу, я даже испугалась, что князь куда-то ушел, а портье этого попросту не заметил. На подобную аферу второй раз я могла и не решиться. Сегодня меня на безрассудный поступок толкнули страх и душевное волнение. А я была из тех, кто достаточно быстро берет себя в руки, стало быть, уже завтра я, скорее всего, отговорила бы себя от этой затеи. Если князя нет, то разыскивать его по городу я точно не стану.