Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

В дверь постучали. Пристав поднял взгляд, и я поразилась тому, как в одно мгновение выражение лица сосредоточенной на следе ищейки преобразилось. Секунда, и передо мной предстал добрый дядюшка, который уже торопится скорее домой, чтобы выпить рюмочку густой домашней наливки для согрева.

— Войдите, — почти приветливо пригласил он.

Глава 45.1

Снова скрип двери. Звуки шагов нескольких человек, но к столу Руднева подошел только один. Сопровождающий, видимо, остался у двери — в поле моего зрения он не показался, зато мне было видно господина Гаврилова.

Хотя господином сейчас назвать его язык не поворачивался.

На высокой массивной фигуре, подчеркивая некоторую рыхлость, сюртук сидел косо. На брюках виднелись заломы, а по низу можно было заметить подсохшие брызги. Сапоги тоже давненько не нюхали ваксы. У Никифора и то приличнее обувь выглядела. Впрочем, камердинер сам о своих вещах заботился, в отличие от его хозяина. Медленно, но неуклонно помещение заполнялось запахом перегара.

Лицо Петра Генриховича мелькнуло передо мной, лишь пока он усаживался напротив пристава, и я в очередной раз отметила, что на живописный портрет, красовавшийся в доме матери, оно не походило вовсе, а вот на фотографическом снимке отражено реальное положение вещей, хоть и приукрашенное удачно выставленным светом.

Тяжеловесные черты лица, крупный нос, наметившиеся брыли и легкая обрюзглость на измотанном лице. Глаз толком я не разглядела, а они, как известно, зеркало души, посему до конца свое представление о сыне Ариадны Пантелеевны составить я не смогла. Однако впечатление он производил человека неглупого, но слабого: доведенного до отчаяния и при этом старательно пытающегося сохранить лицо.

Это сквозило в нарочитой позе и жестах, которые были неуместны в этом кабинете и не соответствовали неопрятности облика самого Гаврилова. Он развалился на стуле, не дожидаясь приглашения.

— Голубчик, прикажи принести воды, — по-барски распорядился Петр Генрихович. Голос у него, кстати, был приятным. Густой, басистый. В пору романсы петь. Впрочем, может, Гаврилов и пел. Я ничего о его пристрастиях не знала.

Из того, что я успела заметить в Управе прежде: в каждом кабинете на столе у чиновника стоял графин с водой, а тут не было. И что-то мне подсказывало, что это не недогляд, а умысел. Гаврилова мучила жажда, что было неудивительно.

— Конечно-конечно. — Пристав проглотил снисходительное обращение, ничем не выдав отношения к подобному хамству. — Сей момент принесут. Рассолу, извините, не держим…

— Да как ты смеешь… — завелся Гаврилов, но Руднев тут же залебезил:

— Ну что вы, Петр Генрихович! Что вы! Я со всем уважением! С пониманием к вашему состоянию… — и обратился к тому, кого мне не было видно: — А ты, братец, сгоняй-ка. Да смотри, чтоб холодненькая была!

Я была восхищена актерским талантом пристава. Он определенно отлично играл роль, мне и не снилось такое мастерство. Если бы я не видела его до появления Гаврилова, решила бы, что Руднев — угодливый чинуша.

Дверь хлопнула, и пристав снова обратился к своему визави:

— А пока уточним пару пустяков, Петр Генрихович. Вы ведь не станете возражать?

Гаврилов засопел. Возразить ему хотелось, но отказ выглядел бы глупо.

— Для начала объясни, по какому делу я здесь обретаюсь.

Высокомерный вид портила рука, нервозным жестом пригладившая волосы.

— Да вот-с. Разыскиваем вашего камердинера.

— Никифора? — не очень натурально изумился Гаврилов. — Я ему не сторож. Понятия не имею, где он. Отпросился к матери, у нее и спрашивайте. Почто он вам?

Какой однако демократичный барин. Не знает, где его слуга. Редкое вольнодумство.

— Его имя всплыло в связи с нападением на госпожу Басаргину.

Черт! Заявление не забыть написать!

— Басаргину? Это на Аришку, что ли?

Я чуть не зашипела. Никакого негатива к имени Арина я не испытывала, однако Ариадна Пантелеевна любила переиначивать мое имя на просторечный манер, подчеркивая этим мою неотесанность. Особенно она подобным злоупотребляла после случая с графом Скавронским. Вот и сынок за ней повторяет.

— Речь об Ирине Константиновне, — подтвердил пристав.

— Да было ли то нападение? Помилуйте! — Гаврилов театрально развел руками.

Я прекрасно помнила ощущение удавки на своем горле, и ярость во мне вскипела такая, что будь я подле Петра Генриховича, я бы ему такую затрещину отвесила по намечавшейся плеши, что в Петербурге бы услышали.

Белозерский словно почувствовал меня и накрыл мои пальцы ладонью. Тепло его руки ощущалось так остро, что я присмирела.

— Разбираемся. Так давно ли вы видали Никифора? Он ведь состоял при вас, когда вы прибыли из Петербурга?

Руднев был определенно опытным приставом. Он не спросил, что же вы, Петр Генрихович, притащились и скрывались, а ставил вопрос так, что тут либо врать откровенно, и тогда будешь за язык пойман, либо говорить правду, из которой умный человек сделает нужные выводы.

— Какое-то время назад. Никифор отпросился дня три-четыре назад. Не помню точно. Не до него мне было. Мать у меня померла… — попытался отговориться горем Гаврилов.

— Вижу, вижу, — часто закивал Руднев, явно имея в виду пропитой вид Петра Генриховича. — Значит, три-четыре дня? И до того он исправно при вас был?

— Чего душу треплешь? Вода где?

— Сейчас будет, Петр Генрихович. Сейчас принесут. Не переживайте так. Сейчас жажду утолите, дома в баньку сходите, а то что это: без прислуги по друзьям скитаться… — продолжал «сочувствовать» Руднев.

— Не твое дело, как я время провожу! — взвинтился Гаврилов, ерзая, отчего ножки стула жалобно заскрипели по паркету.

— Конечно-конечно, не мое-с. Я не задержу вас надолго, Петр Генрихович. Понимаю, теперь с поверенным надо свидеться, управляющего из имения дождаться, с приказчиком переговорить, да к сороковинам готовиться…

При упоминании поверенного Гаврилов достал платок и дрожащей рукой промокнул лоб.

— Именно, нет у меня времени тут высиживать, — сказал тот, кто две недели не спешил посетить могилу матери. — Отстаньте от меня с Никифором. Ищите сами, а коли явится, так я ему всыплю. Сукин сын ленивый.

— Еще кроху вашего внимания. Долее необходимого удерживать не стану. Остальное мы у Степаниды Потаповны выясним, — «успокоил» его Руднев, одновременно давая понять, что ему известно, где долгое время обретался Гаврилов.

— При чем здесь эта баба? — дернулся страдалец.

— Вы знакомы? Не смущайтесь, Петр Генрихович, — лукаво усмехнулся пристав. — Степанида Потаповна — особа известных достоинств. И щедрым ее женским вниманием многие бы желали воспользоваться. Однако нам известно, что прежде она зналась с Никифором, и в доме ее при обыске обнаружилось кое-что любопытное…

Глава 45.2

Стервец этот Руднев!

Хорош, хорош. Не зря жалованье получает.

Даже я заерзала. Разве что носом не уткнулась в дырку в ширме, через которую, как назло, хорошо видно было только пристава и спину Гаврилова. Ну и кусочек профиля. А я бы с удовольствием посмотрела на лицо Петра Генриховича.

И до него как раз дошло, что ежели обыск в доме Стешки проводился, то найти могли и вещи, принадлежавшие ему. Оправдание своему пребыванию у веселой вдовушки найти несложно: пил горькую, утешался. Не запрещено, не стыдно. По разумению таких господ, для того и есть на свете такие женщины, как Степанида Потаповна, чтобы приличному мужчине, не желающему поспешно обременять себя узами брака ради пустяков, не приходилось голову ломать.

А вот возможный компромат господина Гаврилова не волновать не мог. Не совсем же он мозги пропил, чтобы не помнить, что не все он забрал из дома Стеши, покидая его так поспешно — дворами и огородами.

И мне было очень интересно, как Руднев повернет беседу. Я понятия не имела, какие указания ему дали и в какую сторону он копать будет. Вот и Петр Генрихович не знал, и, думаю, было ему муторно и тревожно.

57
{"b":"982689","o":1}