— Ну, с почином вас, Ирина Константиновна. Ваш первый допрос. Что скажете?
— Занимательно, — не стала скрывать я своих чувств. — Однако жаль, что плохо видно было. Очень меня интересовала реакция Петра Генриховича в острые моменты. Может, я бы еще придумала, что спросить.
— Это тоже ваша метода по подбору женихов? — поднял бровь Белозерский.
— Сдается мне, тактика не так уж и плоха, — фыркнула я. — Оказывается, любой приличный с виду господин может иметь темные стороны.
— А вас пугают темные стороны? — вкрадчиво уточнил князь.
— Смотря какие… Душегубство, жадность и глупость не кажутся мне привлекательными совершенно точно.
— Интересная градация, — хмыкнул Белозерский. — А какие вы видите темные стороны у меня?
Я укоризненно посмотрела на князя:
— Это дурной тон — указывать на недостатки собеседника ему самому.
В самом деле, не могла же я сказать Белозерскому, что единственный обнаруженный мной его минус — это то, что нам нельзя позволить даже мимолетный роман. Даже наглость и настойчивость князя вызывали у меня совсем не отторжение, а легкую грусть.
Довольно скоро мы добрались до кабинета, отведенного Александру Павловичу, где он напомнил мне о том, что необходимо составить заявление о нападении Никифора. Белозерский даже пустил меня на свое место, чтобы мне было удобно, и предложил образец, прочитав который, я тяжело вздохнула.
Заниматься подобной канцелярщиной не хотелось. Хотелось есть, домой и подумать о сегодняшнем допросе. К тому же по всему выходило, что настало время собирать сундуки для переезда. Однако я вспомнила тяжелый взгляд Строганова и принялась за заявление.
Как назло, именно сегодня у меня выходила клякса на кляксе, мысль ложилась на строчку сумбурно, да и воспоминания о нападении меня будоражили. А еще я отвлекалась на взгляд Белозерского, который ощущала буквально кожей. Нет, на этот раз он не прибегал к способностям, но смотрел на меня пристально, как на задачу, которую нужно решить.
В итоге я уже испортила несколько листов, когда в кабинет зашел тот парнишка, что трепетал в присутствии князя, как гимназист перед инспектором. Он о чем-то негромко доложил Белозерскому и тот враз превратился в гончую, взявшую след. Ни дать ни взять, русская борзая на охоте.
— Ирина Константиновна, не сочтите за невежливость, но вынужден вас оставить. Чувствуйте себя свободно, — Александр Павлович потянулся к пальто.
— Гаврилов что-то отчебучил? — спросила я, с облегчением откладывая перо.
— Нет, дело касается не его.
Мне было очень любопытно, что же произошло, но совершенно очевидно, что князь не собирался утолять мое любопытство.
— Тогда, может, я заберу образец и дома подготовлю документ, — вздохнула я. — Вы же видите, у меня не клеится. Эпистолярный жанр — совсем не мое.
— Не скажите, Ирина Константиновна, — усмехнулся Белозерский. — Ваши письма я перечитываю почти каждую ночь. Особенно ваше «Je languis sous le poids de votre froideur»*.
Князь снова припомнил мне очередную цитату из моих записок.
— Не думаю, что господин Строганов оценит, если я в заявлении напишу что-то подобное.
Ну вот как это выходит у Белозерского? Двадцать минут назад я думала, что он лишен недостатков, а теперь мне хочется придушить его собственным шейным платком.
— Ну хорошо, — вздохнул Александр Павлович. — Я не самодур. Можете написать заявление дома, но завтра оно непременно должно быть у меня. Я передам его в канцелярию сыскной полиции.
Завтра день жалованья, я в любом случае попаду в Управу.
Я согласно склонила голову, безмолвно обещая выполнить.
— И, Ирина Константиновна… — князь обернулся ко мне у двери. — Сыскная полиция к любовным посланиям не приучена, а вот я бы с удовольствием получил его от вас.
И вышел.
Наглец!
Не дал мне ничего ответить!
Однако по дороге домой я вспоминала о нашей совместной засаде за ширмой. Перебирала все пикантные моменты и это белозерское «Ира!».
Вернувшись к себе, я узнала, что Акулина опять отсутствует. Это уже начинало меня настораживать. Дуня, узнав, от меня, что барин приехал в город, засуетилась пуще обычного, перечисляя, что надобно сделать к тому моменту, как он появится на пороге. Особенно меня позабавило, что горничная решила достать столовое серебро понаряднее и занавески в хозяйских спальнях поменять. То есть мне, Ирине, и так сойдет, а вот Петру Генриховичу пьяными глазами смотреть можно только на красивое. Снобизм прислуги как отдельное явление в культуре подобострастия.
Отужинав, я расположилась в кабинете покойного Гаврилова, чтобы закончить наконец несчастное заявление. В какой-то момент мне показалось, что темнота того проулка, где Никифор меня душил, подступает ко мне, тянет свои липкие руки, и я решила зажечь побольше свечей. Поднявшись, я прошла к подоконнику, где стояли еще два незажженных канделябра, и уже собралась поделиться огоньком от свечи, что уже горела, как заметила за окном, выходящим во двор, нечто странное.
* «Je languis sous le poids de votre froideur» — Я изнемогаю под бременем вашей холодности ( фр .)
Глава 46.2
Не то чтобы это было что-то подозрительное, но что-то меня царапало. Мужская фигура вошла во флигель. Скорее всего, это Сеньку отправили туда за чем-нибудь. Может, керосину принести, только вот почему он в темноте шастает? Даже фонаря не захватил? Там же ничегошеньки не видно.
Самое удивительное, за десять минут, что я простояла у окна, Сеня так и не вернулся. Ну не провалился же он, в самом деле? Что ему торчать в нетопленом флигеле в темноте? Он же не девица, собравшаяся гадать.
Ну да бог с ним. У меня своих дел полно. Я с тоской посмотрела на заявление. Пожалуй, надо попросить чаю. Что-то от окна сквозит. Ветер в эту сторону, что ли?
Я вышла из кабинета и крикнула Дуню.
Вытирая руки полотенцем, она показалась из кухни:
— Как раз заварился, барышня, чай-то… — закивала Дуня и спохватилась. — Тут вам принесли… Да где же?
Она закинула полотенце на плечо и стала шарить в кармане передника.
Я терпеливо дождалась, пока она выудит запечатанное письмо.
Писать мне по-прежнему было некому, поэтому я озадачилась:
— Давно принесли?
— Да вот только что. Малец какой-то поскребся и передал для вас. Я и спросить ничего не успела, как его и след простыл.
Я повертела в руках письмо. Никаких надписей. Хм.
— Так чай вам куда нести? — Дуню происхождение письма совершенно не волновало.
— В кабинет, — рассеянно ответила я.
— С вареньицем? Абрикосовым?
Я покивала и поднялась к себе в спальню, чтобы взять шаль. Заодно и письмо распечатала. Внутри был, на первый взгляд, пустой лист. А на второй — особенный — это оказалась записка от Белозерского.
«Вот и полезли змеи из гнезда. У меня появились соображения, которые стоит обсудить не откладывая. Надеюсь, вы изыщете возможность незаметно покинуть дом. Экипаж будет ждать в десять вечера на прежнем месте».
Однако.
Стало быть, князь отлучался по делам, касающимся его миссии. Было весьма любопытно, что он обнаружил. Я бросила взгляд на часы. Если я потороплюсь, то успею дописать заявление до встречи. Являться на нее с невыполненным простейшим заданием не хотелось.
И да, я собиралась пойти.
Накинув шаль, я поспешила вниз и, возвращаясь, услышала разговор из людской:
— Ах ты черт кривой! Ты зачем наследил сапожищами своими! Сказано тебе: только без сапог через парадный вход! Бестолочь! Мне опять мыть! — горничная гневно отчитывала Сеньку. Оно и понятно, пока Акулина где-то шляется, вся домашняя работа ложится на ее плечи. Лишний раз полы помыть — это натаскать несколько ведер воды.
Что-то еще засвербело в мозгу, но я не поняла, что за тревожный звоночек меня беспокоит, и отмахнулась.
Зато на пороге кабинета столкнулась с Акулиной и от неожиданности чуть не завизжала. Я и не слышала, как она вернулась. Шарахнулась от нее: