Нахал!
Немного нервничая, не выпал ли из памяти Басаргиной окончательно столовый этикет, я постаралась отвлечь князя, сразу перейдя к делу. Для начала я поведала, что узнала за сегодня и напомнила о прежних обстоятельствах. Белозерский почти не перебивал, лишь задал пару уточняющих вопросов. Когда я закончила ретроспективу, он спросил:
— Пока вы изложили лишь сухие факты. Не верю, что у вас нет выводов по ним.
Я отложила приборы. Ужин пролетел незаметно, и, кажется, я на нервах съела больше, чем следовало, в то время, как Александр Павлович почти не притронулся к тарелке. Всю трапезу он был сосредоточен только на мне.
— Какие могут быть выводы, когда у нас есть только результат от задачки, а условий ее не имеется? — удивилась я. — Но у меня появилась версия. Правда, я ума не приложу, как сюда увязать Никифора. Не пойму, при чем тут Коробков. А самое главное — от меня ускользает, зачем все это?
Белозерский откинулся на спинку стула. Его глаза в полумраке, пронзенном светом свечей, таинственно мерцали.
— Давайте рассуждать вместе, — предложил он.
— На словах сложно, — развела я руками. — Я потеряю нить или что-нибудь важное из деталей. Но у меня есть схема…
— Схема? — брови князя взлетели.
— Да, только ей не хватает наглядности. Я не обладаю такими художественными талантами, как вы, — я не удержалась и припомнила Александру Павловичу всех кобр, которых он мне нарисовал. — Мне бы какие-нибудь картинки для главных фигурантов.
Белозерский был заинтригован и не скрывал этого.
— У меня есть карты. Сгодится?
— Пожалуй, — согласилась я.
Мы вернулись в кабинет, князь уступил мне хозяйское место за письменным столом, а сам встал привычно за спинкой кресла, как он любил это делать в «черном кабинете», когда доводил меня своим присутствием и едкими замечаниями.
Я достала свои записи, которыми Александр Павлович очень заинтересовался. Мне была выдана колода, и я стала раскладывать листочки. Гаврилова — дама пик, Самсонова — дама бубен, Петр Генрихович — король червей, Никифор — трефовый валет, Коробков — шестерка треф. Для Чернышовой Белозерский предложил туз пик, а для домашней челяди — десятки.
— Занятная техника… Не встречал подобного способа анализа. А где же здесь вы? — не утерпел князь. — Должны быть в центре, разве не так?
— В том-то и дело, что ежели меня в центр поместить, то сюжет никак не складывается, — я едва удержалась, чтобы не пропустить между пальцами длинные светлые пряди, свесившиеся рядом, когда Александр Павлович склонился рядом над столом. — А вот если с краю, то что-то вырисовывается. Штука в том, кто на самом деле центральный персонаж. Допустим, я где-то здесь… — я выбрала место между Ларисой и Никифором и потянулась к даме червей, но Белозерский меня остановил.
Он оторвал клочок бумаги и тремя росчерками пера внес свою лепту, изобразив свернувшуюся кольцом спящую кобру.
Стало быть, он собирается продолжать обзываться? Ну взрослый же человек! Я же держу себя в руках, хотя очень хочу показать ему язык.
Я закатила глаза, но приняла рисунок.
Мы с минуту оба изучали получившуюся картину.
— Пожалуй, ваш способ стоит взять на вооружение, Ирина Константиновна. Скажите, кто научил вас подобному?
Глава 31.3
Моя рука застыла над картами.
А вот об этом я не подумала. Здесь еще, видимо, не пришли к подобной наглядной технике, которая известна каждому из моей прошлой жизни. А даже если и додумались, то вряд ли об этом знали молодые девушки.
— Учить подобному? — я изобразила недоумение. — Вот еще глупость! Помилуйте, князь, все барышни раскладывают пасьянс. Велика невидаль…
Делая вид, что это Белозерский попал впросак, я с преувеличенным вниманием разглядывала получившуюся картину и не поворачивала лица к Александру Павловичу, однако буквально кожей ощущала, что его взгляд переметнулся со схемы на мое лицо. Вру я из рук вон плохо, так что сейчас я молилась, лишь бы не покраснеть.
— Какая любопытная техника пасьянса… — протянул князь таким тоном, что становилось сразу понятно, он мне не верит. Длинные пальцы подвигали карты по моим исчерченным листкам: — Значит, каждая девица таким занимается?
Да что привязался? Можно подумать, я государственный секрет раскрыла!
— Или чем-то подобным, когда гадает на суженого, — кажется, мне не удалось скрыть раздражение в голосе.
— Ответственно подходят, — подколол меня Белозерский. — Может, и досье собирают?
— А как же, абы кто в женихи не подходит. Да и свахи, знаете ли, делятся…
— Занимательно, — льдистый взгляд сверлил мою щеку, повышая во мне нервозность.
— Всегда знала, что мужчины недооценивают пасьянс, вышивание и скучающих женщин.
— Что же, и вышивание — такое интригующее занятие? — полюбопытствовал Белозерский.
— Развивающее внимание, — отрезала я. — Если мы так и не перейдем к обсуждению моего дела, то рискуем к вашему не приступить и до петухов.
— Никогда не говорил, что желал вашего скорого ухода, — хмыкнул Александр Павлович. — Сейчас мы оставим эту тему, но обязательно к ней еще вернемся, Ирина Константиновна. Что ж, излагайте вашу гипотезу.
С этими словами князь выпрямился и отошел, позволяя мне выдохнуть.
Слушая меня, он прохаживался по кабинету, и я лишь чудом не сбивалась с мысли, потому что вновь атмосфера стала гуще и напряженнее. Белозерский изредка бросал на меня взгляды, далекие от равнодушия, и сердце мое каждый раз делало кульбит. Не припомню, чтобы в прошлой моей жизни хоть одно совещание, пусть даже с привлекательным для меня мужчиной, было бы таким интимным при общей невинности ситуации.
— Итак, исходные обстоятельства я вам обрисовала… Мне история видится состоящей из нескольких сюжетных линий. А вот чем они связаны, самого мотива я не понимаю.
— Давайте по порядку, Ирина Константиновна, — подначил князь.
— Итак, сюжет первый. Внезапно я встречаю у почты Никифора, которого не должно быть в Светлоярске, потому как хозяин его в Петербурге. Могло бы случиться, что он по какой-то надобности отпросился повидать мать или еще кого, но у Акулины он не появлялся. Но тут у нас появляется повод думать, что на самом деле Петр Генрихович тоже покинул столицу и скрытным образом проживает в городе, причем давно. Судя по упоминаниям в письмах, он прибыл почти сразу после рождества. Опять же, зная его репутацию, можно было бы заподозрить, что у него роман с замужней женщиной, оттого он и не является в люди, чтобы не скомпрометировать ее. Однако умирает его мать, а Гаврилов так и не обнаруживает своего присутствия в Светлоярске, даже на похороны не является. И выглядит это очень… мерзко.
— Согласен, — кивнул Белозерский. — Будто Петр Генрихович отводит от себя подозрения. Вот только в чем?
— После вашего предположения о содержимом обертки, возникают подозрения, что смерть Ариадны Пантелеевны не была естественной. Ведь я правильно поняла ваши недомолвки? — уточнила я, и когда Александр Павлович вновь кивнул, продолжила: — Только вот зачем ему смерть матери? Одного ее взбрыка и отказа увеличить содержание недостаточно. Гаврилова всегда сначала ругалась, стращала, но всегда шла на попятную. Единственный любимый сын. Грози ему долговая яма или позор неоплаченного долга чести, она бы не стала упираться. Да и характерец Петра Генриховича из того, что я о нем слышала, не предполагает столько решимости в устранении препятствий, разве что в острой безвыходной ситуации, но тогда и выжидать столько времени никто не стал бы.
— Звучит очень рационально, но убийства ведь совершаются и в состоянии нервного возбуждения, — Александр Павлович остановился напротив меня и, уперевшись ладонями в столешницу, уставился на меня.
— О каком нервном возбуждении может идти речь, если мы невооруженным взглядом видим план действий? — фыркнула я. — Тут или речь о преднамеренном убийстве или другом преступлении, побочной жертвой которого и стала Гаврилова. Я склоняюсь ко второму варианту. Если вообще душегубство имело место, подождем, что скажет аптекарь.