Я чуть не захлопала в ладоши. Как это в стиле Самсоновой не подумать о том, что у прислуги тоже есть не только глаза, но и язык.
— Я имею право кататься по городу, где пожелаю. И в этом вы не можете требовать от меня отчета, — отчеканила Лариса.
— Могу. Еще как могу. Мы же с вами сейчас говорим о расследовании тяжкого преступления. Помните?
— И в чем тяжесть? В прогулках?
— Лариса Ильинична. Если вы ездили в трактир… Не надо обмороков! — прикрикнул Руднев. — Да, в трактир. Не для встречи с господином Гавриловым. Значит, к Никифору? Еще воды?
— Не смейте!
— Тогда к кому? И что вам было нужно у Степаниды Мишиной?
— Я отказываюсь отвечать на вопросы, заданные в таком тоне! Не понимаю, чем вызван такой пристальный интерес к моей персоне. Вы черните мое имя и имя Петра Генриховича, да еще и приплетаете сюда дворню… Да Ариадна Пантелеевна в гробу бы перевернулась!
О да! Узнай Гаврилова, что Самсонова рассчитывает стать хозяйкой в ее доме, она бы Ларису со свету сжила.
— Полагаю, перевернулась бы, — покладисто согласился Алексей Матвеевич. — Она не упоминала при вас, что у нее пропали купонные листы?
Я вытянулась в струну.
— Какие купонные листы? К чему ей обсуждать это со мной? — слишком резко ответила Лариса.
— Ну мало ли… Госпожа Гаврилова была расстроена судя по ее письму к поверенному. Могла обеспокоиться, не только ли у нее что-то пропало… Вы ведь виделись с ней накануне ее кончины…
— И что с того? Спросите ее домашних. Они тоже видели Ариадну Пантелеевну.
— Так-то оно так, только ведь какая штука, Лариса Ильинична, в доме Гавриловых было найдено вот это…
Мне, разумеется, было не видно, что показывает Руднев, но из контекста я поняла, что речь об обертке. Я вопросительно посмотрела на князя, и тот утвердительно кивнул. Кажется, несмотря на весьма рассеянный вид, слушал он внимательно.
И пристав подтвердил дальнейшими рассуждениями.
— Господин Краузе, знаете такого, опознал в этом упаковку от препарата, который продал вам.
— Не я одна покупаю лекарства у господина Краузе. Он мог перепутать. К тому же сама я пользуюсь исключительно каплями. И если это была покупка по поручению госпожи Чернышовой, то я могла и обронить где-то. Почему бы и не в доме Гавриловых.
— Пустую?
— Рассыпалось. К чему вы клоните, Алексей Матвеевич?
— Уж больно скоро преставилась Ариадна Пантелеевна…
— Побойтесь бога! Мне-то какая выгода от смерти госпожи Гавриловой? — Лариса не стала делать вид, что не поняла Руднева. — Я до сих пор не понимаю, какое отношение все это имеет ко мне. Если кому и была польза, то это прямому наследнику.
— А вот сейчас мы и спросим его самого… Ведите! — рявкнул Руднев.
Глава 54.3
Какое мучение ничего не видеть!
Я испепеляла взглядом Белозерского, который смотрел на меня совершенно безмятежно, и только в уголках его глаз таилась усмешка. Он прекрасно понимал, какие чувства меня сейчас обуревали.
Я одними губами проговорила безмолвно: «Александр Павлович, я вам это припомню!». Князь чуть склонил голову и ответил тем же манером: «Надеюсь».
Невозможный человек! Невозможный!
Дверь снова скрипнула. Нестройные шаги и рявканье Гаврилова:
— А ну руки убрал! Я сам!
— Лесовой, отпустите, — почти ласково разрешил Руднев. — Сам так сам. Петр Генрихович, садитесь.
— Какого… Лариса Ильинична? — запнулся Гаврилов. — Как это понимать, господин Руднев?
— Петр Генрихович, я тоже ничего не понимаю, — с нажимом произнесла Лариса.
И надо отметить весьма благожелательным тоном с налетом светской усталости от чужой глупости. Будто не она минуту назад переадресовала свое обвинение Гаврилову.
Я снова уставилась на Белозерского. Услышал ли он то, что услышала я?
Очевидно же, что Самсонова только что подала знак Петру Генриховичу, что ни в чем не созналась!
Уголок губ Александра Павловича дрогнул. Князь слегка качнул головой в сторону двери, видимо, намекая, что допрос ведет Руднев. Оставалось надеяться, что пристав и дальше не ослабит ни бдительность, ни хватку.
— К чему этот спектакль, Алексей Матвеевич? — пророкотал Гаврилов. Все-таки красивый у него голос, когда он им владеет. — Вы истерзали меня своими вопросами о Никифоре, словно я должен быть в ответе за его поступки. Пытаете меня, зачем я приехал в родной город, как будто у меня нет на это права. А теперь что бредовые идеи родились в вашей голове?
— Никакого спектакля-с, Петр Генрихович. Возник у меня вопросец к Ларисе Ильиничне, да вот никак мы с ней придем к истине. Чтобы прояснить один скользкий момент, позвольте мне пару вопросов. Когда вы в последний раз виделись с госпожой Самсоновой?
— Не помню… — пауза. — Должно быть, несколько лет назад.
— А в Кисловодске случаем не встречались?
— Может быть, — после заминки ответил Гаврилов. — Какое отношение это имеет к делу?
Уверена, эти двое сейчас переглядываются. От чувств я вцепилась в теплую сухую ладонь князя. Очень опрометчиво. Белозерский не позволил мне исправить оплошность и накрыл мои пальцы своими.
Я малодушно не стала вырываться. Никто ведь не узнает.
— А в Светлоярске с момента вашего приезда?
— Я же сказал, что нет! — раздраженно огрызнулся Петр Генрихович.
— И вы, и госпожа Самсонова уже меняли свои показания по тем или иным вопросам. Приходится уточнять. Вот это вот письмецо, найденное в ваших вещах, заставляет меня сомневаться в вашей памяти.
— Все роетесь, как крысы, — брезгливо фыркнул Гаврилов. — Это письмо не имеет отношения к Ларисе Ильиничне.
— Стало быть, вы знаете, кто автор? Назовите, и у нас останется меньше вопросов к госпоже Самсоновой.
— Я не намерен компрометировать даму, если вам угодно рыться в моих бумагах.
— Похвально. Тогда поговорим о других записях. Известно ли вам, Петр Генрихович, что незадолго до своей смерти ваша матушка обнаружила пропажу ценностей?
— Впервые слышу, — буркнул Гаврилов.
— И вам даже неинтересно, что за ценности? Это же ваше наследство, господин Гаврилов.
— И что там пропало? Сережки? Все действительно ценное мать дома не хранила.
— Купонные листы, Петр Генрихович, — услужливо подсказал Руднев. — На крупную сумму. Мы бы и не узнали об этом: расчетные книги Ариадны Пантелеевны куда-то подевались. Однако госпожа Гаврилова написала письмо поверенному, где и перечислила недостающее.
— И что?
— Мы взяли на себя труд проверить, не обналичивали ли их…
— Да как вы посмели! — взревел Гаврилов. — Вы еще скажите, что я их украл! То, на что вы намекаете… Я буду жаловаться! Те купонные листы мне мать сама передала!
— Да? Возможно-с, возможно-с. Тогда как вы объясните вот это?
Нервный всхлип Ларисы, молчавшей до сего момента, прорезал беседу.
Полумертвым голосом она спросила:
— Что это?
— Вещественное доказательство. Ваше?
— … нет!
— Уверены? А лежало в вашем молитвеннике…
Шорох платья. Мягкий стук. Скрип ножек по паркету.
— Лариса Ильинична?
За стеной началась суета.
— Воды! Лариса Ильинична? Госпожа Самсонова? Оставайтесь на месте, Петр Генрихович!
И снова шуршание ткани.
Белозерский шепнул мне ухо едва слышно: «Обморок».
Я закатила глаза. Неужели Лариса рассчитывала обмолвиться словечком с Гавриловым?
— Теперь вы готовы отвечать или еще воды?
Самсонова слабо пролепетала:
— Я больше не желаю покрывать этого человека…
И началось. Не давая вставить Гаврилову и пол слова, Лариса обрушила на его голову проклятья и обвинения. Разумеется, она сама всего лишь жертва подлого обмана.
Версия Самсоновой оказалась до неприличия проста. И чрезмерно театральна.
Петр Генрихович ухаживал, вскружил голову обещанием брака. Лариса отказала перспективному жениху ради него, а Гаврилов пошел в отказ. Уверил, что мать никак не одобрит этот союз, и чтобы жениться Петру Генриховичу нужно решить некоторые денежные затруднения, иначе он слишком зависит от благоволения матери. И предложил решение проблемы: забрать из дома то, что принадлежит ему, а Ариадна Пантелеевна удерживает, чтобы иметь рычаги влияния на сына.