Белозерский был зол. И зол он был на себя.
Справедливо зол.
Я не собиралась его утешать и успокаивать. Его переживания ничто по сравнению с тем, что испытала я. Но и упиваться раскаянием князя не желала, потому сменила тему.
— Как вы так быстро оказались рядом? Насколько я поняла, ваш соглядатай отстал и присоединился к нам уже после всего.
— Хотел бы оправдаться, но самое ужасное, что это была счастливая случайность, Ирина Константиновна. И это меня гложет. Если бы я не подошел к окну и не увидел вашу фигуру возле крыльца… А кода вы свернули, а за вами тот тип…
Александр Павлович с трудом признавался в собственных ошибках.
— Вы сказали, что узнали его.
— А вы нет?
— Я не видела лица. Он все время был позади… — на последнем слове я охрипла, будто снова ощутив удавку на шее.
— Это ваш знакомец. Никифор. Его усишки с первого взгляда врезались мне в память. Ошибки быть не может.
Я замолчала, пытаясь осознать. Моя теория об убийстве Коробкова начинала трещать по швам. По отдельности все складывалось, а вместе — нет. Словно я пытаюсь пришить рукав от военного кителя к свадебному платью.
— Не понимаю, — в конце концов расписалась я в собственном бессилии.
— Чего именно? — сегодняшним вечером Белозерский был удивительно лаконичен, вовсе не красноречив и не позволял себе лишнего.
Прямо скажем, хоть в методичку заноси: виноватый мужчина ведет себя как нормальный человек.
— У меня сегодня возникла версия. Не порчусь, что она верная, но что-то в ней определенно есть. Во время работы с письмами мне встретилось одно, вызвавшее странное ощущение неправильности. Поскольку это чувство я испытала во второй раз, я уделила посланию больше внимания. И то, что мне пришло в голову, прекрасным образом накладывалось на убийство Коробкова и даже, как это ни прискорбно признавать, на участие в нем Никифора.
Я коротко пересказала свои измышления. Цепочку я начала соединять от обратного. На почтамт поступают «плохие» письма. Служащий почтамта Коробков имеет какие-то дела с Никифором, допускает его в хранилище, они чем-то обмениваются. Коробков неожиданно заболевает и пропускает несколько дней. Письма же продолжают поступать. Никифор ожидает в очередной раз Коробкова, но безрезультатно. Коробкова находят убитым.
— Как по мне выглядит так, будто за плату Коробков или изымал некие письма, или подменял их другими. Впрочем, именно вы должны знать, какие махинации происходят, — уколола я Белозерского за нежелание делиться деталями. — По состоянию здоровья наш махинатор был не в состоянии выполнить свою часть договора. Эти самые письма попали в ненужные руки и могли навести на след преступников. Никифор устранил звено, которое связывало его с ними.
— Выглядит связно, — похвалил меня нейтрально Белозерский, но без особого восторга, отчего я пришла к выводу, что версия подобная возникла не только у меня. — И что же у вас не сходится, Ирина Константиновна?
— Ничего! Абсолютно ничего не сходится! — всплеснула я руками. — Зачем Никифору нападать на меня? Да еще рискуя: в центре города, еще не поздно, в конце концов, из служебного хода ресторации мог кто-то выйти… Ему стоило бы залечь на дно. Скрыться и переждать. Неужто он этого не понимал? И ведь подвел себя под каторгу! Теперь вы точно знаете, что это он на меня напал. Найдете, и все… Сибирь. Ну не окончательный же он идиот! Все это выглядит как поспешая ошибка. С горячей головы…
Экипаж остановился напротив дома Гавриловой, окна первого этажа которого разливали желтые пятна света на сугробах вдоль подъездной дорожки.
— И как же вы увязываете сюда госпожу Самсонову? — неожиданно просил Белозерский.
— Почему она обязательно должна быть с этим увязана? — не поняла я.
— Потому что нельзя исключать участие персоны, пока не доказано иное. Так что же вы обнаружили странного?
— Да по всему выходит, что Петр Генрихович Гаврилов здесь в Светлоярске и давно. И со всеми тщаниями скрывает это обстоятельство. Да вы прочитаете выписки и все поймете. Я бы подумала, что он прячется от кредиторов, но ведь мать его преставилась, ему в наследство вступать, а Гаврилов даже на похороны не явился. И вот тут все и ломается в моих рассуждениях.
Глаза Белозерского мерцали в полумраке салона.
— А по-моему, все как раз выстраивается, — в голосе его зазвенел азарт, сменив повинные интонации, будто он почуял след. Дорого бы я отдала, чтобы узнать, что творится в его голове.
— Нет, — покачала я головой. — Петру Генриховичу ни к чему меня душить. Никакой угрозы я для него не представляю. В завещании меня нет. Лично мы не знакомы. Я даже о его нахождении в городе заподозрила только сейчас и никаких действий не предпринимала. Не читает же он мысли, ей-богу! Дикость какая…
Чем больше я об этом думала, тем сильнее болела голова. Мне казалось, что я брожу вокруг да около, но не замечаю очевидного, будто кто глаза отводит.
Князь уловил раздраженное отчаяние в моем голосе:
— Полно, Ирина Константиновна. Вы устали. Вам нужно отдохнуть. Сегодня-завтра поймаем Никифора. Я непременно прочитаю ваши выписки нынче же, и мы выведем на чистую воду Гаврилова. Ночью за домом присмотрят люди Строганова, не пугайтесь если заметите кого-то.
— Учитесь на собственных ошибках? Похвально, — я и в самом деле невыносимо устала. Это было грубо, но Белозерский принял упрек с достоинством. — Будете читать плоды моих сегодняшних трудов, обратите внимание на выписку из письма Красовского.
— Обязательно, если суть доклада не затмят ваши личные словесные экзерсисы, — в голосе Александра Павловича проскользнула улыбка.
Прочитал, стало быть.
— Я решила, что вы более недостойны моих признаний, — жеманно ответила я и толкнула дверцу экипажа.
Прежде чем я ступила на утоптанный снег, князь наклонился и, обдавая горячим дыханием ухо, процитировал особенно смелое предложение из моих карикатурных записок, однако вышло у него вовсе не комично. И пока я шла по подъездной дорожке, чувствуя на спине пристальный взгляд, уши мои под капором горели.
От возмущения.
Да-с.
От возмущения, разумеется.
Глава 27.2
В доме меня вышла встречать Акулина. Она еще только шагнула ко мне, обшаривая любопытным взглядом детали моей растрепанности, а на меня словно ушат ледяной воды вылили. Никифор на мать был почти не похож, однако я сразу вспомнила чей сын пытался меня убить.
Мороз по коже.
Я выпуталась из пальто, за которое ухватилась горничная, с небывалой прытью. Мне едва удалось справиться с лицом, но, кажется, не вполне.
— Есть новости? — совладав с голосом, спросила я ровно.
— Откуда же? — удивилась Акулина довольно искренне. — Десять дней как поверенный отправил письмо. Петр Генрихович, небось, еще и не получил его. А еще какие у нас могут быть новости? Буженина кончилась, вот и все вести.
— Ну может, заходил кто?
Даже не знаю, на что я рассчитывала. Если Акулине и было известно, что Никифор в городе, то она никак этого не выдала.
— Никого. Кому… мы спонадобимся?
Я отметила паузу перед этим «мы», горничная точно имела в виду «вы», то есть я никому в этом городе не нужна. Что ж, обижаться на это глупо: так оно и есть.
— На стол-то нести? — вдогонку крикнула Акулина.
— Нет, не хочу ничего.
Я прошла в гостиную и встала у окна, вглядываясь в темноту. Казалось голые черные ветви тянутся, чтобы пошатать ставни, заставить замерзшие петли скрипеть.
Какой уж тут ужин. Я не могла не вспоминать кошмар, приключившийся со мной у «Бристоля». Силилась отогнать эти картины, но будто наяву слышала зловонное дыхание и скрип сапог Никифора. Дурно. Мне дурно. Я чувствовала себя беспомощной, след от удавки жег мне шею.
Не выдержав открыла окно, впуская холодный воздух в комнату. Жалобно скрипнули петли, шпингалет поддался тяжело, как я и ожидала. Совсем не так, как это было с окно коридоре второго этажа и теткиной спальне. Может, на ночь, просунуть между ручками канделябр, чтобы не открыли снаружи?