Мое же внимание перетянуло на себя письмо, которое я описывала уже после ухода Белозерского. Что-то в нем было не так, да только сходу я не могла сказать, откуда у меня подозрения, и на чем они основаны. Так что и докладывать не о чем.
Мои сомнения к делу не пришьешь, так что пусть князь сам решает, что в письмах ценно, а что пшик, не стоящий выеденного яйца.
Оказалось, что зря я себе не доверяла.
Глава 22.1
Так и потекли мои рабочие будни. Утром я приказывала подать экипаж, который отпускала возле Управы, потом шла через Самойловский и попадала на рабочее место. Князя по-прежнему мучила бессонница, он являлся ко мне раз в несколько дней, доводил до белого каления, но всегда оставлял после себя какую-то мелочь, подумать о которой мне даже и в голову не приходило.
Например, на второй день я подготовилась, принесла корзину с перекусом и бутылью воды, но не вспомнила про чашку или стакан. А после ухода Белозерского на той самой полке обнаружилась коробочка с очаровательной чайной парой.
Удивительно, что я каждый раз не замечала, когда Александр Павлович подкладывал свой сюрприз. Он так перетягивал внимание на себя, что все остальное оставалось за скобками до тех пор, пока за ним не закрывалась дверь. И главное, что при следующей встрече князь выкидывал что-то такое, отчего я напрочь забывала про слова благодарности и сосредоточивалась лишь на том, чтобы не кинуться Белозерского душить.
Казалось, его сиятельство находил особое извращенное удовольствие в том, чтобы пытаться меня смутить и снова терпеть на этом поприще поражение. Будто ему нравилось и ярить меня, и тот факт, что я давала достойный отпор. Мне не всегда удавалось оставить за собой последнее слово, скорее, счет в этом вел Белозерский, но общий настрой сохранялся воинственный обоюдно.
В самом деле, я начала замечать, что в дни, когда князь не приходил испытывать мою выдержку, я то и дело поглядываю на дверь, ожидая, что она вот-вот распахнется, и в кабинет ворвется холодный морозный дух, пропитанный нотами бергамота.
К счастью, письма меня ждали не каждый день: не то доставка происходила с задержками, не то подозрительные послания приходили нерегулярно, но у меня бывали и незапланированные выходные. Дома горничные шептались, чего это барышня почти каждое утро в несусветную рань куда-то ездит, но вопросов мне не задавали, поняв, что теперь я держу дистанцию. И хотя я не впала в самодурство, помня, что сама здесь на птичьих правах, отношение ко мне прислуги изменилось. Теперь при моем появлении Акулина и Дуня умолкали. Уж не знаю, что они себе вообразили, наверняка пытали кучера, куда мы катаемся ежедневно, и до чего додумались тоже оставалось тайной. Я все собиралась расспросить Акулину про ее сына как-нибудь ненароком, но она стала неразговорчива, вероятно, решив, что я задрала нос.
Неожиданно я вызвала неудовольствие у еще одной персоны. В один из таких своих внезапных выходных, я решила пройтись по бульвару, а не через Самойловский. На перекрестке мне встретился экипаж, в котором я заметила Самсонову. Одну без Чернышовой. На этот раз ее дружелюбия не хватило на предложение подвезти, хотя Лариса меня тоже узнала, но сделала вид, что мы незнакомы, даже не кивнув. Не сказать, чтобы меня это задело, однако факт показался любопытным.
А вот Никифор мне больше на глаза не попадался, хотя я всю неделю бдительно оглядывалась, проходя мимо почтамта. И этот факт показался мне имеющим особое значение в день, когда я явилась в Управу получать свое первое жалование.
Дело было на следующий день после поминок тетки. На девять дней народу явилось еще меньше, чем на похороны. Я ехидно подумала, что, кажется, все добрые слова о Гавриловой были исчерпаны на прошлом печальном застолье. Чернышова приехала без Самсоновой, дескать, та три дня из комнаты не выходит, простудилась вероятно во время похорон. Интересно… Как же это Лариса, не выходя из комнаты, раскатывает по Светлоярску? Я ведь ее позавчера и видела… Впрочем, дела Самсоновой меня не касались, в жизни происходили иные неожиданности. Задушевными подругами мы не были, и навязываться я не собиралась.
В то утро я была в неплохом расположении духа. Наконец, я сняла свой траурный наряд, и необходимость утягиваться до полуобморока отпала. Чем не повод порадоваться жизни? Особенно, если ты собираешься получить солидные средства. Однако когда я заглянула к Вавилову, тот был мрачен и мне не обрадовался.
Белозерский был здесь же. В присутствии Антона Антоновича он границ дозволенного не переступал, оставаясь резким, но в рамках приличий. Сегодня же князь бы настолько учтив и сдержан, что я было подумала, что его подменили.
Вавилов, видимо, погруженный в свои тягостные мысли, не сразу понял, зачем я пришла, но Александр Павлович ему аккуратно намекнул. Крякнув от досады, становой пристав достал из-под сукна мое жалование, завернутое в писчую бумагу.
— Мне нужно где-то расписаться? — спросила я, не испытывая неловкости в отличие от Антона Антоновича.
— Помилуйте, Ирина Константиновна! Как бы мы вас провели по бумагам?
Я так и подумала, что деньги мне шли из кармана Белозерского, который в момент передачи тактично отвернулся. Будучи человеком из другого времени, я не испытывала моральных терзаний, получая жалование из рук мужчины, а вот князю, кажется, было не очень приятно. Не ожидала, что он такой чувствительный.
Положив в ридикюль банкноты, я не спешила уходить, хотя мужчины явно только этого и ждали. Атмосфера была уж очень гнетущая, но более всего меня смущало поведение Александра Павловича. Не то чтобы я не догадывалась, что он умеет вести себя в соответствии с этикетом, но что-то же его сподвигло! И сдавалось, это было какое-то потрясение или серьезное происшествие, ничем иным я подобную серьезность объяснить не могла.
— Господа, отчего вы так озабочены?
— Ирина Константиновна… — Антон Антонович явно подбирал слова, чтобы вежливо от меня отвязаться, однако Белозерский, чьи напряженные плечи я сверлила взглядом, вдруг обернулся и перебил Вавилова:
— Пожалуй, что это моет иметь касательство до госпожи Басаргиной.
— Но…
— У меня есть основания так полагать, — отрезал Александр Павлович.
— Воля ваша, — расстроился Антон Антонович.
— В чем дела, господа? — я ощутимо напряглась.
— Вчера было найдено тело, — начал князь, и Вавилов поморщился. Ну как же, при даме и такие вещи рассказывать. — Смерть определенно насильственная и жестокая. Душегуб не церемонился.
Слышать это было, разумеется, неприятно, однако я все еще не понимала, какое отношение этот прискорбный факт мог иметь ко мне.
— Почему же вы считаете, что мне нужно об этом знать.
Взгляд Белозерского стал тяжелым.
— Потому что жертва — служащий почтового хранилища.
Глава 22.2
У меня все обмерло. Радость от получения жалования увяла, да и тяга к расспросам неожиданно покинула. Впрочем, я все же спросила:
— Вы полагаете, что это тот…
Я попыталась сглотнуть ком в горле, но ничего не выходило. Разумеется, князь подозревал, что обнаруженный мертвец и персона, встречавшаяся с Никифором, одно лицо. Иначе с чего бы Александр Павлович решил меня поставить известность об этом факте.
— Я не исключаю такой возможности, — подтвердил Белозерский. — Описать его сможете?
— Служащего? Нет, не смогу. Издалека было плохо видно, времени я уделила мало… Одно могу сказать точно: никаких ярких примет у него не было. А… не могло ли это быть стечением обстоятельств?
Я чувствовала, что все не просто так, и совпадения в жизни, конечно, случаются, но не тогда, когда все с самого начала подозрительно.
— Не было ли это разбойным нападением с целью ограбления? При убитом найдены деньги. Невеликие, но если бы грабеж, и их бы не оставили, верно?
— Может, с дружком чего не поделили? — я отчаянно цеплялась за менее опасные вероятности вовсе не от скудоумия. Однако ж выходило, что если убийство связано не с личными обстоятельствами, а со служебными… Вот тут я и вспомнила про Никифора.