Я кивнула.
— Теперь к делу. Никифора перехватили в «Бристоле» после разговора с Гавриловым. Пока у меня нет точных сведений, как там все обстояло, но главное — оба они под стражей. Недолго Петр Генрихович наслаждался теплыми простынями и холодной водкой. Господин Руднев уже изучает новые обстоятельства и готовится к допросу… — Белозерский увидел, что я хочу что-то сказать, и вскинул ладонь. — Нет, Ирина Константиновна, при этом допросе вы присутствовать не будете. Ничего знать не желаю. Вам предписан покой.
— Но…
— Я все расскажу вам после.
— Я…
— Вы должны проявить благоразумие и поберечь здоровье.
Теперь моему здоровью почти ничего не угрожало, раз главного виновника поймали.
— А что Акулина? — Я подалась вперед.
— Ей зачтется, что она в конце концов заговорила, но сейчас ее держат отдельно под присмотром. Дмитрий Александрович заберет ее в полицию, когда закончит дела здесь.
— Это какой-то кошмар. — Я устало откинулась на подушку. — Когда это закончится?
И нервно потеребила браслет. Белозерский заметил этот жест и помрачнел.
— Хорошо, что не порвался там во флигеле… И снова моя защита оказалась бесполезной. Выходит, я не выполнил свои обязательства перед вами.
— Полно, князь. — Не стала я обвинять его ни в чем. — Вы сделали для меня больше остальных. Никто не мог предугадать, что Никифор вздумает скрываться в доме, на самом виду. И уж тем более невозможно было предсказать, что мое заявление попадется Акулине на глаза. Лучше расскажите, что произошло у вас. Выходит, ваша ставка сыграла?
— Вы великодушны, Ирина Константиновна, — князь пристально посмотрел мне в глаза, и я увидела в них, что сам он себя не простил. — Да, ставка сыграла.
— И каким же образом?
Я снова заговорила, хотя Белозерский каждый раз хмурился, когда слышал мой скрипучий, сорванный голос. Но в открытую дверь мне было слышно, что на первом этаже оживление, а это означало, что скоро наш тет-а-тет будет нарушен.
— Сегодня отправился почтовый обоз в столицу. Я лично отправил с ним пакет с именной печатью. Люди Строганова устроили внезапную проверку уже на ямском тракте, и… моего отправления там не было. Нужно отметить удивительное совпадение: вчера экипаж Красовского видели возле дома почтмейстера, а сегодня его слуга вертелся у почтамта.
— И что же было в том пакете? — выдохнула я.
— Донесение, Ирина Константиновна, — усмехнулся Белозерский. — Такое, что все причастные должны зашевелиться. Ну и намекнул, что в Петербурге стоит устроить проверку тех кружков, за которыми мы давно приглядываем. И заодно запросил выписки из регистрационных журналов столичного главпочтамта, указав среди интересующих меня лиц несколько персон из тех, с кем переписывался Красовский.
— И на что же вы рассчитываете?
— Рассчитываю узнать, что от моего имени захотят написать моему другу. Я на месте наших заговорщиков не упустил бы шанс. Думаю, мое письмо случайным образом найдет к отправке следующего обоза.
— А ваш друг не поверит подделке?
— Мой друг знает, чего ожидать.
Послышались скрип ступеней лестницы и легкие шаги.
— А для чего вам понадобилась я?
И именно в этот момент на пороге показалась Дуня.
— Пасьянс разложить, — ответил Белозерский, давая понять, что в присутствии посторонних более ничего не скажет. — И обсудить будущие сеансы гадания.
Он поднялся, а меня снова разобрало. Ну что за противный тип! Князь сейчас уйдет и будет в гуще событий, а я останусь лежать в кровати и изнывать от любопытства, что они выяснили у Никифора и Гаврилова, при чем тут Лариса, и что там с Красовским.
Я буквально представила, как душу Белозерского, и он неожиданно вдруг поправил ворот кителя, будто он стал ему тесен. Князь на секунду замер и посмотрел на меня внимательнее. Это что же? У меня получилось воздействовать на Белозерского? Я ничего не почувствовала.
Под внимательным взглядом князя я представила, как глажу его по щеке и очерчиваю пальцем линию рта. Губы Белозерского дрогнули.
— Vous progressez, mais cela se remarque à peine*, — сказал он, глядя мне в глаза. — Voilà comment il faut s’y prendre**.
И я вдруг почувствовала, как горячо стало губам. Всего на секунду, но ощущение было, будто меня крепко поцеловали.
— Прошу меня простить, Ирина Константиновна. Вынужден откланяться. Поправляйтесь и помните, что волнение вам противопоказано. — Это он сейчас про мои пунцовые щеки? — Но я принимаю ваш вызов.
* Vous progressez , mais cela se remarque à peine — Вы делаете успехи, но это почти незаметно (франц.)
** Voil à comment il faut s ' y prendre — Вот как это делается (франц.)
Глава 49.1
Ночь прошла беспокойно. Кашель не давал спать, постоянно мутило. Запах дыма, впитавшийся в волосы, возвращал ощущение, что я все еще там, в горящем флигеле. Я проваливалась в сон и тут же вскидывалась, потому что мне мерещился треск пожираемой огнем древесины. К утру я была еще более вымотана, чем сразу после спасения.
Злая на весь свет, я заставила Дуню нагреть воды для купания. Господин Берг, явившийся как раз после водных процедур, был недоволен моим самоуправством и строго-настрого запретил пока выходить из дома. Я никуда и не торопилась, искренне полагая, что перлюстрация вполне может подождать. Честно говоря, я не ожидала, что произошедшее так губительно скажется на моем состоянии. И хотя кроме отравления дымом я не пострадала, сил не было совершенно.
К тому же я ждала, что князь явится и расскажет, что выяснилось на допросе Никифора и Гаврилова. И даже порепетировала перед зеркалом пару колких фраз, которые должны были донести до Белозерского, что эти его «эфирные» поцелуи мне совершенно неприятны.
Он бы еще в лоб поцеловал, ей-богу!
Способности он применил! Мерзавец! А я теперь сиди и воображай, как бы это было по-настоящему! Отвратительный человек.
Александр Павлович же оказался в своем репертуаре: он не пришел.
Прислал карточку с выражением надежды, что мне уже лучше, и коробку конфет.
Я побесилась с полчаса, но потом передумала конфеты выбрасывать. Еще чего! И приказала Дуне ставить самовар. Сердито уселась за стол и обнаружила, что я рано решила князя казнить.
Оказалось, что листы, которыми были накрыты шоколадные шарики, вовсе не были просто упаковкой. Кремовая бумага выглядела чистой лишь на первый взгляд. А на самом деле Белозерский сподобился отправить мне послание технологическим способом.
И все равно — подлец.
Тоже мне, специальный агент его величества.
Александр Павлович в своем письме возмутительно скупо передал о том, что подтвердилось, а мне нужны были детали, без которых картинка пока полностью не складывалась. Однако приходилось довольствоваться тем, что есть.
«Оба наших знакомца провели ночь порознь. Никифор поначалу отпирался, но, как только ему сообщили, что свидетель нападения возле 'Бристоля» его опознал, а разговор его с хозяином был подслушан, стал значительно словоохотливее.
Все валит на Гаврилова.
К сожалению, доказать причастность к нападению на вас у дома Степаниды Мишиной пока невозможно: очевидцев нет. Покуда сам Никифор не признается, вменить ему этот эпизод нельзя. Однако от «Бристоля» и флигеля ему уже не отвертеться.
Сослуживцы Коробкова подтвердили, что именно Никифор таскался к нему на почтамт. Он же выспрашивал, где Коробков живет.
Сам же Никифор про Коробкова утверждает, что убивать его не желал. Дескать, в пылу ударил, а тот возьми и свались, да головой ударься о печной угол…'
Странно. Я отчетливо помнила слова князя о том, что убийство было зверским. Ежели б с одного удара Никифор умертвил своего подельника, так это и внешне должно быть похоже на несчастный случай.
Я продолжила чтение.
«Петр Генрихович же от всего открещивается, отвечать на вопросы не желает, и единственное, что твердит, — согласен был помочь деньгами камердинеру, чтобы тот исчез из города и более не позорил его. Завтра очная ставка, вот и посмотрим, как запоют оба.»