— Это если никто не смотрит, — князь посмотрел на меня укоризненно. — А за почтамтом уже наблюдают. Кроме того, все самые любопытные книги уже к утру окажутся у меня. Этого аферисты не могут не понимать, а значит, бросятся уничтожать и прятать все то, что в этих журналах не фигурирует. Вот тут-то они и выдадут себя. Спешка, знаете ли, хороша для другого дела.
Я почувствовала себя немного обиженной. Белозерский сделал столько комплиментов моей сообразительности, а я не догадалась о простой подоплеке.
— Что ж, я верю, что у вас все под контролем, но тогда чего вы хотите от меня? Я не стану сидеть в засаде у почтамта, и для погони я тоже не гожусь.
Князь поднялся и подошел ко мне, выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда пухлую серую папку без каких-либо опознавательных знаков и положил ее передо мной.
— Ознакомьтесь, Ирина Константиновна.
Я с интересом развязала тесьму, удерживающую корочки, и погрузилась в изучение.
Большая часть документов представляла собой докладные записки, включающие в себя обзоры газет, и отечественных, и зарубежных, выдержки из переписок персон, чьи имена были закрыты технологическим грифом «секретно», который мне сковырнуть не удалось, много всего, но после прочтения становилось муторно.
— Не поверю, что все так плохо и безнадежно, — скривилась я, дойдя до последнего доклада, датированного кануном рождества. — Если этому верить, то всех, абсолютно всех нужно отправить на каторгу, усилить давление на окраины, которые и так задыхаются, затормозить любой прогресс и отказаться от реформ…
Я устало терла переносицу.
— Какие смелый рассуждения для барышни, — поддел меня князь.
— Вы так говорите, будто барышни рассуждать вообще никак не должны, — огрызнулась я.
— Ирина Константиновна, опустите капюшон, я уже отравлен вашим ядом. Я лишь отметил, что не ошибся в вас, и сделаю все, чтобы победить в нашем с вами маленьком безобидном пари. И да, вы правы. Краски сгущены намеренно и с определенными целями. Ровно такими, какие вы упомянули. Можно сюда еще добавить ослабление позиций на Кавказе, подрыв отношений в Средней Азии…
— Дорога к Индии… — протянула я… — И кому же это… Ой. Неужели это попадает на стол к…
— Моему другу, — мягко договорил Белозерский, опустив имя цесаревича. — Не прямо, не разом, не из одних рук, но это складывается в картину, по котрой он будет судить о положении дел в стране. Теперь вы понимаете?
Глава 33
— Барышня, вы не захворали?
Дунин голос вырвал меня из тяжёлого липкого сна далеко не с первой попытки.
— Нет, — прохрипела я, силясь разлепить глаза. — А который час?
Экипаж князя доставил меня к дому уже под утро, и по ощущениям я спала всего часа три. Но прислуге-то я сообщила, что иду отдыхать рано вечером. Немудрено, что Дуня забеспокоилась.
— Так десятый, барышня…
Все-таки часов пять сна у меня было, нужно вставать. Я растёрла лицо ладонями.
— Принеси свежую воду для умывания, — потребовала я.
— Это все кровопийца. Говорю вам, глаз у неё дурной, а вы не верите… — пробубнила горничная.
— Ты это только при ней не говори, — хмыкнула я.
Хотя чувствовала я себя так, будто из меня действительно всю ночь силы пили. Правда, дело было не в Самсоновой, а в том, что, устроившись в постели, я все крутила в голове то, что мы обсуждали с Белозерским: и про Ларису, и про Никифора, и про поддельные донесения.
На прощание князь мне сказал: «Это такая потеря для отечества, что вы женщина, Ирина Константиновна, но я весьма рад, что вы не мужчина». Проникновенно так. И руку поцеловал. Аспид.
Как бы мне ни хотелось остаться сегодня в постели, но служба звала. В моём кабинете на почтамте меня дожидались толстенные талмуды и кипы бумаг. Князь не обманул, копии регистрационных журналов были доставлены вместе с бесчисленным количеством мелких докладных записок.
Тяжело вздохнув, я приступила к работе. Я выписывала даты и события на отдельные листочки, формируя маленькую картотеку, затем раскладывала их, пытаясь найти совпадения или взаимосвязь, и довольно скоро на столе не осталось свободного места.
Пришлось пойти на очередное преступление против этикета. Предусмотрительно заперевшись изнутри, я обмахнула полы и устроилась прямо на них, остро сожалея, что на мне не брюки.
Через некоторое время из моих заметок стали складываться определенные линии, а некоторые собрались в стопки. Особенно заинтересовали меня две подозрительные кучки. Первая — это пропажи вернувшихся писем, не нашедших получателя, и большая часть их адресатов была в Петербурге. В том числе и письмо Ариадны Пантелеевны к сыну. А вторая — сильно задержавшаяся по неизвестным причинам почта, хотя все остальные послания, отправленные одновременно, были доставлены в срок. Затем я выстраивала линии из особенно заинтересовавших меня карточек и переписывала в тетрадь, делая пометки и предварительные выводы.
Вторую пачку очень хотелось бы сверить со списком писем, в которых имелось технологическое письмо, увы, у меня его не было.
В любом случае, работа была и без того кропотливая и нудная. Почерк был отвратительным, буквы мелкими и неразборчивыми. Я закончила только первые тома, а за окном уже было совсем темно. Вздохнув, я посмотрела на фронт работ по-новому: определенно, то развлечение не на один день. Сегодня я большего уже не успею, стоит прерваться.
Немного поразмышляв, я оформила главное в таблицу на одном листе, потому что все эти фолианты, мне не унести, и потащилась в Управу, чтобы через Вавилова передать князю первые результаты своих изысканий.
Пошла я через Самойловский, там было людно, прогуливались люди, и было не так неуютно, как в витиеватых улочках. Мне все еще мерещилось, что из темного проулка на меня кто-то выскочит и начнет душить, даже руки зябли в перчатках, хотя погода сегодня радовала относительным теплом и полным безветрием, будто февраль затаился перед финальной битвой, в которой он проиграет весне, но не уступит свои позиции легко.
Уже пройдя парк насквозь, я заметила, что за мной следует господин. Он держался на расстоянии, но маршрут его в точности повторял мой, и я уже испугалась, но в очередной момент, когда я обернулась на него, он молчаливо издалека приподнял фуражку с меховым околышем в приветственном жесте.
Ах, да… у меня же охрана… Я и не признала в темноте.
Я сдержанно кивнула и… взвизгнула.
— Ирина Константиновна, — попытался успокоить меня князь, именно его рука подхватила меня под локоть, — надеюсь, это восторг от возможности побыть в моем обществе?
Я перевела дух, быстро огляделась, не заметила никого знакомого рядом и с чувством огрела Белозерского ридикюлем в грудь. Вот сейчас мне было очень жаль, что в нем не было ни одного журнала.
— Вы с ума сошли! Пугать! Хватать за руки прилюдно! — напустилась я на него.
— А наедине можно? — тут же заинтересовался князь, но выражение моего лица, видимо, было настолько свирепо, что он повинился: — Ну простите грешного, я не хотел вас пугать, вы просто чуть каблуком не наступили в выбоину. Не казните, Ирина Константиновна. Смилуетесь?
— Не знаю, — буркнула я, разглядывая лед под ногами. В самом деле, если бы я попятилась, то провалилась бы каблуком и, скорее всего, позорно плюхнулась на землю, расшибив себе нос.
— А если я покажу вам то место, где на вас напали впервые?
— Может быть, смилуюсь. Но я все равно не понимаю, как вы могли обнаружить место, про которое даже я ничего не могу сказать.
— Вы в меня совсем не верите, Ирина Константиновна. Это ранит в самое сердце, — продолжал иезуитствовать Белозерский.
На самом деле, это меня ранила в самое сердце его улыбка.
— У меня тоже для вас кое-что есть, — я зарылась в ридикюль, чтобы достать лист с таблицей. Разумеется, вовсе не для того, чтобы перестать глазеть на князя. — Раз уж мы с вами повстречались, я не буду тревожить Антона Антоновича…