Весь тот день голова болела, в сон клонило, но нужно было доделать проклятый отчет. Я собиралась принять таблетку, но оторваться, когда кажется, что до конца каторги осталось чуть-чуть, не могла.
Раздражающе пульсировала бровь, я захотела растереть ее, но вдруг левая рука стала невесомой и отказалась слушаться. Она неподвижно лежала на столе рядом с клавиатурой. Я уставилась на нее, как на врага: затекла, что ли? И внезапно мир перекосило, левая стена отодвинулась в сторону, в ушах зашумело. Я неудержимо покатилась в сон.
Это теперь я догадываюсь, что доработалась до инсульта. А тогда я думала, что просто засыпаю.
И проснулась я так же резко, как и отключилась. Будто встряхнулась.
Непривычный уличный гул ударил по ушам, острые запахи — в нос, и я даже не сразу сообразила, что происходит, оглушенная пронзительным удалецким свистом:
— … держи воришку!
Я завертела головой, и в этот миг мимо юрко проскочил мальчонка в тулупчике нараспашку, а следом меня отпихнул огромной лапищей здоровенный детина, пронесшийся за пацаном вслед.
— С дороги, барышня!
От толчка я покачнулась и переступила ногами на обледеневшем неровном снегу, поняла только, что мне нужно за что-то ухватиться, чтобы не упасть, когда пойду. Куда-то я ведь шла? Куда же?
Оглянулась по сторонам: узкая улица, упирающаяся в широкую дорогу. Снега навалено так, что и тротуара не видно. В два подскока перепрыгнула к дому, чтобы идти, придерживаясь за стену, да каблук поехал по скользкому, и я со всего маху въехала лбом прямо в резной наличник, аж искры из глаз брызнули. Рядом грохнулась ледяная глыба, сорвавшаяся с крыши. А потом я почувствовала, как голова взорвалась адской болью, хлынувшей от затылка прямо в глазницы. Сочный хруст снега, приминаемого кем-то торопливо удирающим от меня, был последним, что я слышала. Свет померк. Звуки исчезли. Ноги подогнулись, и я мягко осела на землю.
Чуть приоткрыв слезящиеся глаза, я увидела мыски начищенных сапог, но поднять взгляд не получалось. Чудилось, что со мной кто-то говорит, но разобрать грозную речь на слова не выходило, хотя я очень старалась. И эти усилия окончательно меня подкосили.
Как дело было дальше, не знаю.
В себя я пришла уже в доме Гавриловой под пристальным взором Григория Ивановича, поставившего мне диагноз «женская глупость». Ссадина на лбу и описание большой сосульки, найденной рядом со мной, уверили его в том, что безголовая девица сама виновата в несчастном случае.
А я в тот момент не помнила ничего. Ни кто я такая, ни что это за дом.
Мало-помалу память возвращалась смазанными картинами. Вперемешку приходили воспоминания, мои и девицы Басаргиной, усиливая и без того беспощадную головную боль. Однако это состояние оправдывало некоторые мои странности в глазах окружающих. Иначе бы тетка постаралась сплавить меня в лечебницу для душевнобольных.
— Вам, голубушка, еще повезло, — сердился доктор. — Да что вы на лоб-то все смотрите? Не будет шрама. В голове один ветер. Вы ж могли навсегда без ума остаться или погибнуть!
А я не шрам разглядывала, я свое лицо пыталась узнать.
И я, и не я. Лицо мое, да не мое. Молодая женщина, похожая на меня в юности и весьма сильно. Разве что овал чуть уже, нос чуть прямее… Ямочки вот еще на щеках, у меня таких не было. Ах, как они раздражали Ариадну Пантелеевну, эти ямочки. Они придавали выражению моего лица не такой уныло-изможденный вид, и тетка всеми силами пыталась это исправить. Все ей чудилось, что Ирина над ней насмехается.
За прошедшие три недели я привыкла к нынешнему облику, чего нельзя было сказать про одежду. Какая же это мука! Не носить. Надевать!
Все было непривычно, диковинно.
Я послушно исполняла навязанную роль, вживаясь в образ. Лишь порошочки докторские пить не стала, но не напоказ, а высыпала их тайком. А в остальном не вызывала ни у кого подозрений. Даже посмеивалась про себя, как удачно я справляюсь, что на чистую воду меня до сих пор не вывели.
И только теперь я осознала, что это не сон. Я уже не проснусь.
Все взаправду. По-настоящему.
К приходу батюшки с помощью Акулины я переоделась и причесалась, как должно. Внешняя моя отрешенность домочадцами была принята за проявление горя, а внутри у меня натянулась и звенела струна. Я беспрестанно теребила массивную брошь, украшавшую кружевной воротник, отчего она постоянно расстегивалась. Английская застежка была слаба и не выдерживала такой натиск. Тягостное предчувствие надвигающихся проблем вгрызалось в мозг.
В мыслях я лихорадочно перебирала свои безрадостные перспективы. Как сложить слово «вечность» из четырех букв? Как соединить, что было дозволено девице из приличной семьи, что я сама не постыжусь делать и что умела Ирина Константиновна Басаргина.
Замуж бесприданницу никто не возьмет, да и я бы пошла на такой шаг только от отчаяния. Так что остается искать работу, жилье и деньги на первое время. Надеяться, что Петр Генрихович, единственный и поздний ребенок Ариадны Пантелеевны, проявит ко мне участие, не приходилось.
Были мы совсем незнакомы. Сам он предпочитал обитать в Петербурге, регулярно присылая письма матушке, когда требовалось увеличить содержание, чтобы сыночка-корзиночка мог вести образ жизни, который ему соответствует. То есть когда проиграется или спустит все на дам особенного свойства. Слыл он повесой, неудачливым игроком, и только чудом его до сих пор не вызвали на дуэль.
Гаврилова, скупая сама по себе, всякий раз приходила в ярость после этих писем, но потом отходила и вновь потворствовала ненаглядному сынку. За время пребывания в доме Ирины Басаргиной тетка несколько раз сама наведывалась к отпрыску, и недели ее отсутствия стали счастливейшими воспоминаниями.
Так что я имела весьма смутное, но нелестное представление о Петре Генриховиче. Портрет же его вообще вводил в заблуждение, ибо изображенный на нем лихой молодой красавец никак не походил ни на мать, ни на отца, который, к счастью, не дожил до того момента, как сын начнет разбазаривать наследство.
По последним сплетням из кухни, Петр Генрихович опять был в долгах, как в шелках, и недавно опять писал матушке с просьбами финансового характера, но на этот раз Ариадна Пантелеевна не поспешила удовлетворить их. Верно, проучить решила. Да поздно.
Вот и считала я, что в первую очередь наследничек станет латать свои бреши в кошеле. Какое ему дело до Басаргиной? Мы ведь даже не кузены. Нужно найти достойное место службы. И желательно такое, чтобы не давало повод моему нанимателю распускать руки. Да еще чтобы рекомендации не требовались. И поскорее. Та еще задачка.
Я слабо представляла себя гувернанткой или учительницей, но, скорее всего, иного мне не остается. Однако если я окажусь проживающей под одной крышей с неженатым молодым человеком с однозначной репутацией, меня в приличный дом не возьмут. И попечительский совет института благородных девиц тоже в таком случае мою кандидатуру не одобрит. Провинция.
Да еще и прежняя Ирина Константиновна оскандалилась. Как раз в день, когда я заменила ее. История там какая-то была темная. На улицу меня не выпускали все три недели от позора подальше, а прислуга молчала. Мол, не помните, барышня, оно и к лучшему. Рано или поздно правда, конечно, сама всплывет, но, как водится, в момент, когда я буду к этому не готова. Так что я бы предпочла узнать заранее.
Тайны вокруг сиротки множились, и я чувствовала себя мухой, увязшей в… варенье.
Вот ведь старая карга. К Басаргиной однажды сватались, да Ариадна Пантелеевна все расстроила. Сломала девчонке жизнь и мне проблем подкинула. Хотя даже не знаю, что бы я делала, очнись я в теле замужней дамы. Мужа ведь не так легко провести. Не такая уж я лицедейка, чтобы скрыть свою суть от того, кто знает тело и характер супруги лучше других.
Пока же инстинкты требовали скрывать то обстоятельство, что я подложная Ирина Константиновна. Как прояснить момент с моим перемещением, я не могла взять в толк. Про такое не спросишь, и в литературе, доступной дамам, ничего подобного не нашлось.