В моем платье было непросто туда забиться, но я все же это сделала. Сил мне придавала ярость при мысли о том, как Акулина будет выть, заламывая руки, когда достанут то, что от меня останется.
Не дождетесь!
Я нашарила на полу свой ридикюль, достала заявление и поглубже спрятала за корсаж платья. Если меня вытащат еще не сгоревшей, даже на мертвом теле найдут. Ругаясь, как портовый извозчик, прежняя Ирина, небось, и слов таких не знала, я все-таки уместилась под подоконником. Дотянулась до прислоненного к стене деревянного карниза и, привстав на коленях, начала лупить в окно, выбивая остатки стекол и посыпая себя крошевом, зато звук был хороший. Громкий.
Увы, надолго моих сил не хватило. И стучать, и закрывать рот концом шали было тяжело. Пока я переводила дух, снаружи послышались крики:
— Пожар! К флигелю! — мужские голоса выкрикивали команды, а у меня в глазах уже темнело.
Собрав силы, я еще раз дотянулась и ударила в ставни.
— Я здесь! — получилось жалко и сипло. — Здесь!
В конце концов тяжелый карниз выпал у меня из руки.
Во флигеле стало невыносимо жарко, даже браслет, подаренный князем, нагрелся. Разорвать его? Но тогда, скорее всего, я потеряю сознание. Будь здесь Никифор, я бы рискнула, чтобы утащить эту сволочь за собой, но я еще не верила, что это конец.
Снаружи загрохотали шаги, кто-то крикнул, чтобы несли топор.
Другой голос выругался. Знакомый голос. Мне хотелось крикнуть в ответ, что я здесь, что надо ломать сейчас, но в груди было очень тесно, перед глазами была пелена. И у меня вышел только хрип.
— Я здесь… — выдохнула я, заваливаясь набок. — Я здесь…
Удушливая чернота с запахом гари приняла меня в свои объятия.
Глава 47.2
Я вырвалась из пустого морока, когда раздались удары топора и треск древесины, но не смогла открыть слезящиеся глаза. Подняться тоже не удавалось, казалось, меня придавило к полу гранитной плитой.
— Сукин сын, у самого засова подпалил! — и дальше невнятная ругань.
Помощь вот она, но может не успеть.
Хотела крикнуть, что я здесь, но мой хрип вряд ли был различим в общем грохоте.
— А ну навались!
От очередного удара дерево застонало особенно жалостливо, усилием воли я смогла разлепить ресницы и увидеть, как навстречу ворвавшемуся свежему воздуху ринулось пламя, отрезая меня от порога. Взметнувшиеся языки пламени отвоевывали свое право на флигель, будто только и ждали этого глотка.
— Назад! — заорал кто-то.
— И на меня! Еще! Давай второе ведро! — голос почти как у Саши, только Саша ведь никогда не поддается панике…
Видимо, меня снова затянуло в беспамятство, потому что я не помнила, что происходило до того, как увидела следующий образ.
На фоне огненного зарева нечеткая фигура, склоняющаяся надо мной. Мокрая ладонь прошлась по моим щекам, а насквозь сырой рукав задел подбородок. На секунду видение стало почти ясным, я смогла даже различить тонкий дымок, тянущийся от кителя.
— Я… Ни…
— Молчи, — и к моему лицу прижался мокрый платок.
Рывок, и меня закинули на плечо. Больно приложившись животом, я закашлялась и снова уплыла из реальности, а вернулась, когда меня уже обступала свежесть.
Как хорошо. Воздух холодил пекущее лицо.
Жаль, недолго я наслаждалась, жестокий кашель скрутил меня.
Запах гари был таким назойливым, что деться от него было некуда. И раздражал даже больше, чем скулеж Дуни, которую ко мне не подпускали.
— Ты еще здесь! Я сказал — за доктором!
— Мы послали за Строгановым… — проблеял кто-то.
— Он первый тебе и вставит клистир! Живо!
Я осознала, что доктора хотят позвать для меня.
— Только не Снегирева… — прохрипела я, пытаясь подняться, но тут же валясь обратно. Вернувшись к исходному положению, сообразила, что лежу в сугробе на чьем-то пальто, слабо пахнущем бергамотом.
— Ирина Константиновна, сейчас не время капризничать! — вызверился Белозерский, в личности которого я наконец уверилась. Вот сейчас он был похож на себя. Он просунул под меня руки и поднял. — Вы примете любого доктора, которого приведут!
— Просто скажите, что вам нравится, когда я подчиняюсь… — еле ворочая языком, отозвалась я, но опять закашлялась.
— Мне нравится, когда вы…
Но дальше я не услышала. Остатки сил покинули меня.
Дальше все мелькало перед глазами смазанными картинами. По дороге до крыльца я отключалась, кажется, раза два, а пока поднимались по лестнице на второй этаж — еще несколько раз. Меня мутило, горло саднило, и в голове будто бил набат.
— Сюда, — суетилась Дуня, указывавшая дорогу Белозерскому, который сжимал меня так, что косточки трещали, но я была готова на все, лишь бы и дальше ощущать его стальную хватку. Это в тысячи крат лучше, чем быть одной в горящем флигеле. — Сюда, сейчас Сенька воды принесет… Все ведра-то забрали на пожар… Вот так… Идите, барин, не гоже вам тут…
Дуня это скорее всего из лучших побуждений сказала, но нарвалась на выволочку:
— Не гоже? Не гоже — когда у тебя под носом барышню убивают! Мы еще посмотрим, можно ли тебя с ней оставлять. Одну уже забрали…
Я погладила князя по мокрому плечу.
— Она ни при чем… Акулина… Никифор…
— Да помолчите вы, Ирина Константиновна! — но несмотря на весь гнев в голосе, Белозерский уложил меня на постель бережно и даже убрал волосы от лица.
— Хорошо, только вот… — потянулась к корсажу, чтобы достать заявление на Никифора. Ведь если Строганова позвали, делу нужно дать ход как можно раньше…
Не знаю, что уж подумал князь, но он зарычал:
— Ну знаете, Ирина Константиновна! — и вышел.
— Чегой-то он? — растерялась Дуня.
— Нервничает, — прокаркала я. — Помоги. Дышать больно…
Горничная повернула меня набок и принялась расстегивать платье и распускать шнуровку. Дав мне отдышаться, помогла сесть и снять закопченное платье. Шлафрок, благоухающий лавандой, прикрыл неглиже. Заявление, так и неотданное Белозерскому, перекочевало в карман. Я устало откинулась на подушку.
Мне бы искупаться, но до прихода доктора вряд ли стоит геройствовать. Да и в баню я теперь нескоро решусь сходить.
Дуня все причитала, пришлось на нее цыкнуть.
— Что с Акулиной? — просипела я вслед горничной, отправившейся за водой.
Та замерла у порога и обхватила себя руками.
— Надо же какая змея… Она, конечно, сказала, что флигель не пустой горит, да тогда, когда уже занялось вовсю…
— А… — хотела спросить про Никифора, но голос мне отказал.
— Молчите, барышня. Может, и прав этот барин. Доктора дождаться надо. Злющий какой… Не доктор, конечно. Барин. Аки черт налетел, думал убьет всех на месте… Слышите?
Я напрягла слух.
Внизу кто-то ругался.
— Ишь командует… Я скоренько, барышня, — и выскользнула.
С уходом Дуни спальня сделалась слишком тихой. Мне сейчас хотелось живой души рядом неотлучно. Внизу топали, хлопали дверями. Показалось, будто вся жизнь там, а про меня забыли.
И этот запах…
Гарь и копоть.
Он намертво въелся в волосы.
Решилась открыть окно, но, едва пошевелившись, снова зашлась кашлем. Дотянулась до платка, оставленного Дуней на краю постели. И от этого простого движения пальцы задрожали, будто это я ведра с водой таскала. Мерзкая слабость приковывала меня к кровати.
Если бы не Белозерский, сейчас бы я тут не лежала.
Как он вообще очутился у нас во дворе?
И вдруг я представила, что князь не появился.
Вот тут меня по-настоящему затрясло.
Глава 48.1
Доктор явился как раз тогда, когда мне стало себя невыносимо жаль. Слезы текли по лицу, и щеки, раздраженные жаром, щипало, отчего мне становилось еще хуже. Я вдруг задумалась о том, что я ведь одна во всем мире. Никому даже откровенно пожаловаться не могу, а меня уже в третий раз чуть не убили.
Я догадывалась, что это естественная реакция психики на произошедшее, но силы мои кончились. Держать себя в руках и сейчас я была не в состоянии.