Лариса, разумеется, ничего дурного не замышляла: наследник просил помочь распорядиться тем, на что все равно однажды станет его собственностью.
— Не губите, Алексей Матвеевич, — дрожащим голосом просила она. — Моя вина лишь в излишней доверчивости, но кто же мог подумать…
— Ну вы же подумали, Лариса Ильинична, — строго осек ее Руднев. — Бумагу гарантийную вы все-таки составили…
— Змея подколодная, — из Гаврилова тоже полилось. — Да она чуть не с ножом к горлу пристала с этой гарантией. Доверчивая она, как же… Вы эти бабские бредни не слушайте! Голову вскружил! Надо же! Да у нее вместо сердца булыжник!
— Так значит, вы признаете, что попросили госпожу Самсонову выкрасть купонные листы у Ариадны Пантелеевны в обмен на брак? — вцепился пристав.
— Не выкрасть! А забрать! И это только между мной и моей матерью. Вы имя покойницы меньше трепите! Господь все видит! И я, как наследник, о краже не заявлял. Вы превышаете свои полномочия, господин Руднев. Я доведу до сведения вашего…
— Конечно-с, приемное время секретаря полицмейстера указано на его двери, — Алексей Матвеевич оставался невозмутим среди этого балагана. — Один моментик, почему же вы не выполнили своего обещания? Так бы и гарантию можно было уничтожить, и не сидели бы мы здесь с вами…
— Эта… не все мне отдала!
— Потому и не отдала, что втянул ты меня, Петруша, в темные свои дела, а с женитьбой в отказ пошел! Или думал, что я не узнаю, что ты в артель ямщиков ходил, справляться, кто возьмется везти тебя в Петербург?
Я чуть не зааплодировала. Господин Руднев великий режиссер, это ж надо было такой спектакль у себя в кабинете поставить! Жаль только, что я не в ложе и не в партере, а за кулисами, но и тут были свои приятные мгновения. Например, пальцы князя, поглаживающие мою ладонь. Я, само собой, делала вид, что увлечена и не замечаю. Вряд ли Александр Павлович обманулся моим притворством, но нас обоих устраивало положение дел. Так что мы оба продолжили в том же духе. Нам не впервой.
— Послушайте, господин Руднев, — скрипел Гаврилов. — Дело это неприглядное, но семейное. И мы с Ларисой Ильиничной сами разберемся…
— После венчания? — не удержался от шпильки Алексей Матвеевич.
— Не ваше собачье дело, Руднев! — взбешенный Петр Генрихович потерял отчество пристава нарочно, показывая ему социальную пропасть.
Только Алексей Матвеевич не обиделся и не смутился.
— Извините мое любопытство, но кто из вас украл расчетные книги? Дело это тоже могло бы быть семейным, если бы они не пропали после смерти госпожи Гавриловой.
— Не имею представления, о каких книгах вы толкуете, — тут же захлопнулся Петр Генрихович.
— Зачем мне расчетные книги? — вторила Самсонова.
— Хотя бы за тем, чтобы не всплыла пропажа купонных листов. Ах, да… — наигранно подосадовал Руднев. — Пропажа уже была обнаружена. Письмо к поверенному Ариадна Пантелеевна написать успела…
— Мне про это ничего неизвестно, — уперлась Лариса.
— А что вы тогда искали в спальне госпожи Гавриловой? Не отпирайтесь, Лариса Ильинична. Вас видели.
— Я потеряла сережку. Думала, что на прощании с Ариадной Пантелеевной обронила у нее в комнате…
— Только ли ее? Может, все же искали вот это?
— Если этот фантик и принадлежал мне, в чем я не уверена, то в спальне ему делать было нечего… — начала Лариса и осеклась.
Я заерзала. Ну давай же! Руднев, миленький, дожми!
И тут неожиданный подарок следствию сделал Гаврилов. На вопрос Алексея Матвеевича: «А вы, Петр Генрихович, продолжаете утверждать, что книг тоже не брали? Вы ведь и на них право имеете, как наследник. К чему умалчивать?», он ответил:
— Вы представляете меня лезущим в окно?
От восторга чуть не расцеловала князя в обе щеки, но вовремя спохватилась и отпрянула. Вот еще. Если кого и целовать, так это Алексея Матвеевича!
— А кто здесь говорил про окно? Вы, Петр Генрихович, провидец, не иначе. Мы действительно полагаем, что книги вынесли в окно. Только вот кто и зачем?
Меня озарила мысль, что неплохо бы спросить у наших безвинно страдающих кое о чем. Я повертела головой, но писчих приборов в зоне досягаемости не нашлось. Потянув к себе князя за рукав, я горячо зашептала ему на ухо.
Глава 53.4
Белозерский меня выслушал и кивнул, и хотя я не представляла, как он собирается поделиться с приставом моей идеей, была уверена — он что-нибудь придумает.
А пока в соседнем кабинете продолжали разгораться страсти, только Руднев решил немного сменить тактику. Как и свое амплуа. От роли вопрошающего, он перешел к роли рассказчика, попутно сменив тон на холодно-отстраненный.
— Давайте-ка подытожим версию, в которой вы пытаетесь меня убедить, — начал Алексей Матвеевич. — Если сложить все, что вы мне тут наговорили, то выходит редкая околесица. Значит, вы, Петр Генрихович, встретив госпожу Самсонову в Кисловодске, принялись за ней ухаживать, чтобы она помогла вам добраться до купонных листов, хранящихся у вашей матушки.
— Негодяй! — выдохнула Лариса.
— Вы все извернули! — забаритонил с претензией в голосе Гаврилов.
— Отчего же? — равнодушно удивился Руднев. Я даже представила, как он пожимает плечами. — Ухаживания свои вы держали в тайне, стало быть, надеялись, что удастся избежать уплаты сделки со своей стороны. Выходит, чувств к госпоже Самсоновой вы не испытывали. И цель у вас была всего одна, самая что ни на есть меркантильная, — самому остаться в стороне от кражи, если она всплывет.
— Не кража это! — возмущение Гаврилова сопровождал стук, будто он ударил кулаком по столу.
— Как же не кража, когда тайком? Отчего же вы сами не приехали навестить матушку и не забрали то, что, как вы считаете, принадлежит вам по праву? Молчите? Тогда я продолжу. После Рождества Петр Генрихович прибывает в Светлоярск вместе со своим камердинером Никифором и тайно поселяется у Степаниды Мишиной. Напоминает Ларисе Ильиничне об уговоре, и госпожа Самсонова соглашается добыть купонные листы. Однако, понимая всю шаткость предложения и незаконность предприятия, она берет с вас расписку. Весьма разумно, — сдержанно похвалил Алексей Матвеевич Ларису, только звучало это вовсе не как комплимент.
— Я потеряла голову, раз согласилась на такое… — всхлипнула она.
— Полно, Лариса Ильинична. До сих пор вы казались мне рациональной особой. Перестаньте ломать комедию. Ваша сделка с совестью хоть и неприглядна, однако вполне могла бы найти у меня понимание, если бы не отдельные обстоятельства, — осек Руднев новый виток спектакля про поруганные чувства. — Продолжим. Бумаги были изъяты, но переданы лишь частично. Вполне разумная предосторожность, но отчего же дело застопорилось, а, Петр Генрихович?
Но вместо Гаврилова заговорила Самсонова. На сей раз голос ее сочился ядом.
— А Петр Генрихович слова своего не сдержал. Я предложила ему покамест тайно обвенчаться, а уж потом, когда представится случай, обыграть все как положено согласно светским приличиям. А господин Гаврилов пошел в отказ.
— Ай-яй-яй, — фальшиво пожурил Руднев. — Надо же какое коварство… А публично к ответу призвать никак обманщика нельзя, иначе и сами замараетесь, так? Посему вы, зная, что Петр Генрихович в весьма стесненных обстоятельствах, вы продолжали удерживать купонные листы, без которых ему в Петербург возвращаться не было никакого резона. Да, господин Гаврилов, мы знаем об обстоятельствах, толкнувших вас на недостойный поступок. Разве не проще ли было выполнить данное слово?
— Господин Гаврилов вдруг озаботился чувствами дражайшей матушки, — процедила Самсонова. — Дескать, не надо торопиться. Ему нужно время, чтобы уладить свои дела и заодно подготовить мать. А я должна была ему поверить?
— Так в чем же дело, Петр Генрихович? Ваша матушка преставилась. Женись — не хочу. Никаких препятствий не осталось. Отчего же вы, кстати, так и не явились на похороны? Уж не потому ли, что вы опасались, что письмо, написанное Ариадной Пантелеевной к поверенному, достигло своего адресата?