Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

— А разрешение у вас есть в вещах рыться? — взрыкнул Гаврилов, но в конце неожиданно дал петуха. Кажется, я преждевременно восхитилась мелодичностью его голоса.

— Обижаете, Петр Генрихович. Мы люди маленькие, без бумаги ни шагу.

Я заметила, что Гаврилов при этих словах поднес руку с платком ко рту, будто ему дурно.

Ох не зря я напросилась понаблюдать за допросом. Это оказалось очень занимательным зрелищем.

— Вода где, ирод? — пробубнил Гаврилов. — Братец твой пошел, кажись, не за холодной, а за святой. В сам кафедральный собор.

— Вот-вот вернется, Петр Генрихович, — Руднев говорил ласково, как с пансионеркой. — Не серчайте, нам всего-то и надо выяснить, какие вещественные доказательства принадлежат ему, а какие вам — не перепутать бы…

Ах как грамотно пристав ввернул официальное словечко: Гаврилов подобрался на стуле.

— Я почем знаю, что вы там нашли? — он попытался выведать у Руднева, что есть у следствия.

— Ну-с, удавку-то, которой душили Ирину Константиновну, не нашли…

— Да вы Аришке-то не верьте. Она девица странная. Приняла графа за лакея! Ее небось в темноте локтем кто задел, а она и в крик, — раздражался Гаврилов.

Я про себя решила звать исключительно Петрушкой.

— Надо же! — изумился Руднев. — Неужто слухи об этом казусе до самого Петербурга докатились? Неужто там и поговорить совсем не о чем? Или это вы уже здесь слышали? Когда бишь там это произошло?

Петр Генрихович, пойманный на том, что он в Светлоярске не несколько дней, а несколько недель, взревел:

— Да что ты жилы из меня тянешь, окаянный? Не помню я, когда про это позорище узнал! И кто рассказал не помню! Велика надобность хранить такие подробности! Воды дай, а то пожалуюсь на произвол!

— Сейчас самолично схожу, — пристав изобразил испуг.

Он поднялся и пошел к двери, но обернулся и прежде чем скрыться из вида спросил:

— А скажите: вы доверяли носить свою почту Никифору?

— Да ты, никак, издеваешься! Носил или не носил — это наше с ним дело!

— Да-да, конечно-конечно… Только вот письма, найденные в доме Степаниды Потаповны, никак не должны были туда попасть. И вызнать, как такое произошло, очень затруднительно: почтовый служащий, отвечающий за доставку корреспонденции на этом участке, убит-с. Тоже, знаете, приятелем Никифора был. Досадно, да…

И вышел.

Я чуть в ладоши не захлопала. Могла бы, попросила бы на бис!

Как приходится выкручиваться приставу, если не может он официальный допрос устроить и прижать строго, чтобы господин не юлил перед ним.

Я продолжила наблюдать за Петром Генриховичем, а тот, напрочь забыв о присутствии писца, который вел себя на удивление тихо, встал и прошелся нервными шагами по кабинету. Потом снова вернулся на стул, да только в этот раз поза его была, будто на колу сидит. Гаврилов это сам заметил и опять развалился, но пальцы его беспокойно барабанили по столешнице.

Без Руднева стало скучно.

И едва я подумала об этом, как осознала, что забыла еще об одном зрителе представления. Кажется, Белозерский утомился бездействием и за неимением других объектов развлечения, решил воспользоваться моей персоной.

Я вдруг ощутила, будто моих волос что-то касается, а потом щеку словно погладили кончиками пальцев. Разумеется, этого никак не могло быть, хотя бы потому что князь все еще держал мои пальцы, что было возмутительно! Точнее, было возмутительным то, что я это не пресекла!

— Вам не кажется, что это безответственно — расходовать свои способности на подобное ребячество? — едва слышно прошипела я, но руку не отобрала, сделав вид, что не заметила этого вопиющего нарушения правил приличия.

За что тут же поплатилась.

Князь строго нахмурился и сжал мои пальцы крепче, напоминая о необходимости молчать. Приструнил.

А сам продолжил свою диверсию, и я ощутила, как тепло проследило пульс на моей шее.

Виртуоз-затейник!

На секунду мне в голову вдруг пришла совершенно неприличная мысль. Всего на миг, но стало жарко. В глазах Белозерского, смотревшего мне в лицо, зажегся опасный блеск, будто он угадал мои мысли.

Правда, рука моя так и осталась в плену. Более того, наглец переплел наши пальцы.

Не покраснею ни за что! Я взрослая, умная женщина! Меня таким не пронять!

Я тут же отвернулась к ширме, и вовремя. Руднев вернулся, и все мое внимание сосредоточилось на происходящем в кабинете.

Глава 45.3

Пристав снова показался в поле моего зрения. В одной руке он держал стакан, а в другой — запотевший графин, при взгляде на который даже мне захотелось попросить воды. Руднев устроился на своем месте, деловито поставил стакан перед собой, снял хрустальную пробку и замер, якобы в глубокой задумчивости.

— Я вот что думаю, Петр Генрихович… — горлышко графина наклонилось над стаканом, а потом возвратилось в исходное положение, — дело-то мутное… С письмами, что у Степаниды Потаповны найдены, разобраться бы надо. Выходит, что Никифор фигурирует уже в двух делах. А вы, значит, говорите, что три-четыре дня как он пропал?

— Я сказал, что не помню, когда. Ты что пристал?

— Да вот почтового того раньше-с убили, а Никифор при вас был. И письма ваши… — перебирал Руднев малопонятно, чтобы страху на Гаврилова нагнать. — Если при вас был, то вы ведь и поручиться можете, что не он это, так? Ежели неотлучно?

— Я ему нянька, что ли? — зарычал Петр Генрихович. — С Никифором и разбирайтесь! Убивал или нет!

Ох как его припекает! Сейчас что ни скажи, всяко замараться можно.

— Так ведь в том-то и дело, Петр Генрихович… — снова наклонил графин над стаканом пристав. Вода лизнула горлышко, но не потекла. — Нет Никифора у матери. И не было. Она вообще не знала, что он в городе. И про вас до сих пор не знает. Ждет, когда барин приедет, за хозяйство возьмется…

Ах вот чего Акулина такая нервная. Видать, когда полиция про сына спрашивать стала, испугалась.

— Еще мне прислуга не указывала! Врет поди Акулька! Всыпать ей надо! И Никифор, если обманул, тоже получит! Вы от меня чего хотите? Чтобы я сам за ним по оврагам гонялся? Ты нальешь уже или нет?

Руднев покладисто начал переливать воду в стакан, да только медленно. И едва заполнилась треть стакана, сызнова замер.

— По оврагам? Зачем же самому по оврагам? В Яру мы сами поищем, спасибо за наводочку. Любая помощь следствию вам зачтется, — еще плеснул немного воды. Кромка поднялась до половины.

Гаврилов дернулся.

— В каком это смысле, братец, зачтется? Ты чего мелешь-то? Ты меня к этому делу не приплетай!

Ага, значит, про Яр сболтнул.

— Так вот я пытаюсь, Петр Генрихович, прояснить темные моменты, чтобы вам значит не приписать лишнего. А Никифор-то никуда не денется. Денег нет. Поймаем. Особливо зимой в Яру… Дороги все перекрыты, ну разве что ямской тракт свободен, так подорожной у него нет, не пешком же он пойдет…

Я покосилась на Белозерского. Это что за рассказы, где преступнику сбежать можно? Они бы еще ему коня одолжили! Или это провокация?

Прищурилась на князя, и тот медленно закрыл и открыл глаза, давая понять, что я правильно сообразила. И как только понял, о чем я подумала? Или это он просто показал, что все идет по плану? Во всем кабинете самый мутный тип — это Александр Павлович, со своей маскировкой, цесаревичем и шрамом на ключице.

И наглостью. Руку-то он мою держал в своей по-прежнему, и это волновало меня недопустим образом, заставляя чувствовать себя девчонкой, которую впервые пригласили на свидание. Сердце нет-нет, да и пропускало удар, когда грубоватая подушечка поглаживает мой большой палец.

А вот поведение Гаврилова меня смущало по другой причине. Его желание отмежеваться от действий Никифора было понятным. Тут любой бы захотел откреститься, когда тебе говорят, что твой камердинер — потенциальный душегуб. Да только волновало его далеко не все приписанные тому злодеяния. Вот убийство Коробкова Петру Генриховичу не понравилось, да только никакого ужаса у него не вызвало, в то время как все, что касалось его таинственного прибытия и скрытного проживания в Светлоярске, повергало Гаврилова в панику. Почтовая тема его пугала несомненно, и волновали те вещи, которые он оставил у Стешки.

58
{"b":"982689","o":1}