— А когда… — голос мой был умирающий, будто я и в самом деле кисейная барышня, — … давно ли произошло преступление?
Вавилов, которому категорически было не по нраву, что Белозерский обсуждает со мной такие подробности, резко высказался:
— Тело найдено сегодня. На почтамте Коробкова не видели дней неделю. Беспокойства на проявляли, поскольку тот сорвал спину, думали, что лечится дома.
Мне стало дурно. Понятно, почему Антон Антонович не желал беседовать в моем присутствии. Мертвец недельной давности — плохая тема для светской беседы.
— Так может, все-таки ко мне отношения это происшествие не имеет? — я вспомнила, что Никифора у почты я видела шесть дней назад. Стал бы он там отираться, если бы сам убил? К чему?
— Вам есть, что сказать, Ирина Константиновна? — пытливый взор буквально впился в мое лицо. Князь походил, на учуявшую след ищейку. И даже весь его купеческий облик будто напитался азартной тягой.
— Не знаю, важно ли это…
— Ваше сиятельство, — отчеканил Вавилов, — всему есть предел. Вы же видите, Ирине Константиновне дурно от ваших новостей, и…
Дурно мне было вовсе не от того, о чем думал Антон Антонович.
А от банального страха. А ведь я только-только перестала вскидываться ночами и подпирать дверь старым трухлявым креслом, которому тяжело давались перемещения в виду почтенности возраста.
Я неосознанно снова пробралась кончиками пальцев под рукав и погладила успокоительный браслет. Белозерский уловил этот жест, черты лица его смягчились.
— Вы правы, Антон Антонович. Прошу меня извинить, Ирина Константиновна…
И это княжеское извинение напугало меня посерьезнее, чем гипотетическая угроза. А ну как теперь Александр Павлович решит, что более вводить в курс дела меня не нужно, чтобы не шокировать? Да от безызвестности я погибну! Я умоляюще смотрела на Белозерского, однако лицо его выражало решительность и сожаление одновременно, что нисколько меня не ободряло.
Неужели он оставит меня мучиться? Я ведь себе таких ужасов напридумаю, что и вовсе спать не смогу.
— Александр Павлович…
— Вот что, Ирина Константиновна, чтобы загладить вину, приглашаю вас на чашечку кофея. Небольшая прогулка вам поможет прийти в себя, а пирожное придаст сил, — князь потянулся за шубой, а я таращилась на него в недоумении.
Разве смогу я сейчас есть? Да у меня поперек горла встанет.
И отчего Белозерский совсем официален? Держится на расстоянии вытянутой руки, как положено, говорит, как приличный человек? Все это вызывало у меня дурное предчувствие отстранения от самого важного — информации.
— Но…
Князь уже распахнул дверь и смотрел на меня выжидательно. И вдруг подмигнул, я оглянулась на Вавилова, но тот гипнотизировал книжный шкаф.
— Я принимаю ваше приглашение, — сипло отозвалась я.
Стоило нам выйти за дверь, как Александр Павлович на миг вернулся в свою привычную манеру:
— Я уж думал, Ирина Константиновна, что вы совсем соображать перестали, — сварливо проворчал он, — как выйдем из Управы выкладывайте все.
— Что все? — обомлела я.
— Все, о чем вы подумали, услышав новости, — отрезал Белозерский и в мгновение ока вновь переменился, вернув вежливую отстраненность.
Эти скачки туда и обратно меня полностью дезориентировали. Однако пока мы спускались по широкой лестнице со следами подтаявшего снега, я сообразила, что князь и прежде позволял себе возмутительное поведение только тет-а-тет. Прилюдно он мог быть сух, отрывист, но все же держался в рамках. Я задумалась, с чем это могло быть связано?
И придумала аж сразу несколько вариантов, но мысли мои прервал сам предмет дум:
— Не о том беспокоитесь, Ирина Константиновна.
— А почем вам знать, что меня занимает? — я нарочно ответила в прежнем дерзком стиле, потому что сейчас меня раздражала собранность и спокойствие Белозерского. Я откровенно ему завидовала, что уж там.
— Ваше лицо приобрели сердитое выражение. Обычно вы так на меня смотрите. Выкладывайте, Ирина Константиновна.
Я вспыхнула.
— Извольте.
По дороге до кофейни я исповедовалась. Рассказывать особенно нечего было, управилась я быстро, и тут же получила нагоняй:
— Почему вы мне не сказали, что видели этого Никифора еще раз возле почтамта? — князь был зол.
— Потому что никакого преступления в том, чтобы стоять на улице нет, — я отговаривалась агрессивно, потому что сама понимала глупость своего промаха. Вот и прибегла как тактике «лучшая защита — нападение». — На почту он не заходил. Ни с кем не встречался. Просто стоял. Я еще подумала, что он верно ждет кого-то, а может, и обретается где-то поблизости. Кажется, недалеко от трактира есть постоялый двор Ковригиных…
— Проверим, — Александр Павлович открыл передо мной дверь кофейни, до которой в перепалке мы успели дойти.
Мы расположились у окна, подавальщик принял заказ, а князь все думал о чем-то молча. Не прервал он безмолвия, даже когда принесли кофе. Очень хотелось пристать с расспросами, но лик Белозерского был суров, и я временно присмирела.
— Чего-то не хватает… — наконец, задумчиво произнес он и уставился на меня своими невозможными глазами.
— Вам совести? — расстроенно уточнила я. Ну кто так себя ведет? Хоть бы выводами поделился!
— Или вам, — и не подумал миндальничать Александр Павлович. — Не было ли еще странных происшествий, неожиданных встреч, смущающих деталей?
— Не могли бы вы изъясняться понятнее. А то теперь и мне кажется, что я перестала соображать.
— Есть несколько версий произошедшего. И две из них включают вашего Никифора как подозреваемого. Скажите, Ирина Константиновна, успел заметить он ваш интерес?
— Нет, — отперлась я уверенно. — Точно нет. Ни в первый раз, ни во второй.
— Ничего странного в тот день не происходило? Никто снова не влезал в дом?
— В тот день нет.
— А в который? — тут же ухватился Белозерский.
— Да это, наверное, к делу отношения не имеет, — засомневалась я.
— Ирина Константиновна, да вы всю душу вынете! — тихо зарычал Александр Павлович. — Это уж я сам решу, имеет или нет.
И я рассказала ему про Ларису.
Глава 23.1
Сначала я изложила путанно, потому что мысли мои скакали с одного события на другое, и только после того, как убедилась, что к моим словам князь отнесся без пренебрежения, собралась и объяснила уже обстоятельно.
— Вы, что же, считаете, это имеет какое-то отношение к убийству или, паче того, к делу, с которым вы прибыли?
— Как знать… — Белозерский сделался задумчив.
Мне откровенно не верилось в подобною связь. Нет, я не отторгала такой вероятности, однако, по моему скромному мнению, это было слишком. Слабо верилось, что вокруг серой мышки Басаргиной творилось подобное. Разумеется, в силу своей неопытности, наивности и некоторой забитости, прежняя Ирина могла просто не увидеть знаков вселенной, но, скорее, верилось в странное стечение обстоятельств.
Я охотно допускала, что Лариса могла интриговать, скрытничать и заниматься чем-то, марающим репутацию. Хотя такое мнение могло у меня сложиться из-за беспричинно растущей у ней неприязни. Как, однако, неосторожное слово может навредить. Вот обидела меня Самсонова своими высказываниями, и я уже готова ее в чем-то заподозрить.
Но убийство? Это не хозяйское добро тайком сбывать ростовщику, и не встречи с любовником. Для того, чтобы решиться на подобное, нужно или склад характера иметь соответствующий, или оказаться в обстоятельствах, к тому толкающих.
Впрочем, сомнения я оставила при себе. Белозерский же сказал, что сам отделит важное от пустякового. Вот пусть у него и болит голова.
К моему удивлению, Александр Павлович все-таки поинтересовался моими соображениями.
— Что скажете, Ирина Константиновна?
— Скажу, что все это выглядит пугающе и до отвращения несвязанным. Вот вы потребовали рассказать про странности, я подчинилась, только никакой зацепки я не вижу. Если Никифор еще хоть как-то показался в истории с почтамтом, то Самсонова к почте отношения не имеет, эдак, любого проезжающего в экипаже можно отнести к подозреваемым.