— Вот по дороге и расскажете, — Александр Павлович демонстративно предложил мне локоть и махнул в сторону виднеющейся мостовой.
— Сейчас? — выдохнула я. — Вы хотите, чтобы я поехала сейчас?
— А еще у меня есть заключение аптекаря по обертке, которую вы мне предоставили.
— Вы верно задались целью уничтожить мою репутацию, Александр Павлович… — я сверлила его взглядом.
— Ну что вы, Ирина Константиновна, — укорил меня Белозерский. — Я лишь доведу вас до мостовой, и пойду дальше по своим делам. Прогуляюсь. А вы сядете в пролетку и поедете до Немецкой улицы, там я к вам и присоединюсь.
— Думаете, поспеете раньше пролетки? — я все-таки всунула ему листок в руки, который князь тут же убрал в карман.
— А я буду прогуливаться энергично. И напрямки, — с невозмутимым выражением лица князь как раз довел меня до ворот Самойловского, поцеловал воздух над перчаткой. — До скорой встречи, госпожа Басаргина.
Я смотрела ему вслед и сердилась на себя за то, что мое сердце в очередной раз дрогнуло, когда Аспид Павлович задержал мои пальцы в своих чуть дольше, чем это было положено.
Пролетка нашлась быстро, и через двадцать минут мы повернули на Немецкую улицу. Еще через пять остановились и на сиденье рядом со мной опустился Белозерский.
— Нам далеко? — спросила я.
Князь постучал по дверце и крикнул:
— На Москательную! — и уже мне: — Совсем близко.
А я морщила лоб. Москательная… Значит, то место находится там? Это с другой стороны от базара. Что мне могло там понадобиться? Там же художники и… Краска! Мне нужно было купить краски! Меня Гаврилова отправила, потому что Акулина слегла с простудой, а Дуня вертелась по дому за двоих.
Когда коляска остановилась, князь вышел и подал мне руку. Я ступила на утоптанный снег и огляделась. Сейчас, конечно, темно, а тогда был ясный день, но очень похоже. Я посмотрела по сторонам и взгляд мой наткнулся на резные наличники окон. Рука сама потянулась потереть лоб, на котором уже и следа не осталось.
— Что такое? — неправильно истолковал мой жест Белозерский. — Вам плохо?
— Нет, не берите в голову… Похоже. Очень похоже. Это было вон там, — указала я на дом, нанесший мне увечья.
— Так я и думал, — удовлетворенно заключил Александр Павлович. Он помог мне перебраться на ту сторону дороги, и только тут я заметила, что мы на улице не одни.
Из тени выступили двое. Я вздрогнула от неожиданности и собралась попятиться, так непрезентабельно они выглядели, однако честь Белозерскому внешне забулдыги отдали четко. Так это служивые… Доколе я буду дергаться?
— Она там? — негромко спросил Белозерский.
— Так точно, ваше превосходительство. Там-с.
— Кто она? — полюбопытствовала я.
— Та самая старая зазноба Никифора. Это ее дом. Веселая вдовушка Стеша, то бишь Степанида Потаповна Мишина.
— Думаете, она укрывает любовника?
— Нет, Никифор квартировал в доходном доме у почтамта. Да и здесь не появлялся почти месяц, как говорят соседи. То есть с того самого нападения на вас.
— Тогда что мы тут забыли? — не поняла я.
— Не что, а кого? Очень пригодилась мне фотографическая карточка, которую вы одолжили. Вы желаете встретиться с родственником или предпочтете посидеть в экипаже?
То есть все-таки я права, и он здесь.
Глава 34
Я колебалась.
— Женщина разумная наверняка предпочла бы посидеть в экипаже, — вздохнула я наконец.
— А вы? — поднял бровь Белозерский.
Вот язва!
Хотелось бы мне испепелить его взглядом, но князь в силу своей неудобной натуры испепеляться отказывался.
— А я себя именно к таковым и отношу, — отчеканила я и, кажется, Белозерского удивила.
— То есть не пойдете? — недоверчиво уточнил он. — И что же, вам не жаль потраченного времени, вы ведь уже здесь.
— Я приехала по вашей просьбе, как я понимаю, чтобы опознать дом. Большего мне предъявить нечего. Лично мы с Петром Генриховичем не знакомы и сказать мне ему совершенно нечего. Разве что принести соболезнования по поводу кончины матери, но, сдается мне, обстоятельства не располагают. Я бы предпочла отложить знакомство до иного случая.
Еще бы мне не хотелось оттянуть момент, когда мне укажут на дверь.
Ведь как только Гаврилов официально будет обнаружен, ему больше не будет смысла скрываться по конспиративным квартирам. Он захочет вернуться в свой дом, а куда денусь я? Жалования, которое я пока не транжирила, хватит, чтобы снять на первых порах номер в гостинице, а потом найти себе место в доходном доме, но затевать переезд на ночь глядя меня совершенно не прельщало.
Правда, я не знала, что собирается вменить Петру Генриховичу князь, подробно с законами я была не знакома, но на мой неискушенный взгляд, ни в чем серьезном пока Гаврилова обвинить было нельзя. А значит, он остается свободен, ну может, ограничен в перемещениях и только.
— Поразительно, — хмыкнул Александр Павлович. — Я был уверен, что вы ринетесь обличать родственника.
— Вы ошиблись. Да и обличать его в чем? В сыновней непочтительности? Так я не знаю: может, он каждую ночь пробирается на кладбище и рыдает над могилой Ариадны Пантелеевны…
Я раздражалась все сильнее. Первой причиной, разумеется, было пошатнувшееся мое положение. Пока Петр Генрихович находился на периферии моей жизни, мой быт протекал в прежних условиях. Теперь же они должны были коренным образом измениться. Второй причиной, зато неизменной, являлся князь: он сознательно подзуживал меня, а меня и без того раздирало любопытство. И Белозерский это видел. Я ведь и в самом деле отвратительная актриса.
— Рад, что мне не придется вас отговаривать, — неожиданно серьезно сказал Александр Павлович.
— Ну вы и… Так вы и не собирались меня пускать в дом? — я вскипела.
Какой отвратительный характер!
— Я бы постарался это предотвратить.
— Тогда к чему были эти провокации?
— Любой интересный объект хочется изучить, Ирина Константиновна.
— Найдите себе другой объект, — рассердилась я.
Белозерский ничего не ответил на мое требование, однако едва заметная улыбка на его губах подсказывала, что Александр Павлович от своих намерений отступать не собирается. Он проводил меня обратно к коляске и даже не стал настаивать, чтобы я забралась внутрь, лишь понимающе усмехнулся.
Благоразумие благоразумием, но посмотреть-то хочется. Да и если сидеть неподвижно — я замерзну быстрее, нежели буду прохаживаться рядом с экипажем.
Князь, видимо, все же имевший сомнения в моей разумности строго-настрого запретил отходить дальше, чем на десять шагов и вернулся к воротам того самого дома.
Я наблюдала за тем, как один из ряженых постучал в калитку и потребовал открыть. Спустя несколько минут калитка отворилась, и все пришло в движение. Я искусала все губы от нетерпения и любопытства и сто раз пожалела, что все же не пошла. Однако, как оказалось, ничего интересного я не пропустила.
Через двадцать минут Белозерский вышел из дома, а за ним и служивые.
— Ушел. Кто бы мог подумать, какой шустрый голубчик, — процедил Александр Павлович.
Я промолчала. Можно было бы упрекнуть, что недоглядели, но ведь все легко и быстро случается только в романах. К тому же я вовсе не была уверена, что не испытываю облегчения от побега Гаврилова.
— Черт знает что такое! — выругался Белозерский.
На его месте я бы сказала даже покрепче.
— Если вас это утешит, то вы сравнялись со мной в счете по нашему пари.
Князь сердито сверкнул на меня глазами:
— Тот, кто учил вас утешать мужчин, Ирина Константиновна, допустил существенные пробелы в этой науке.
Сочувствовать Александру Павловичу мне тут же расхотелось. Ему полезно усвоить, что он не всесилен.
— Тот, кто учил вас устраивать облаву, тоже оплошал, — фыркнула я. — Вы точно уверены, что Гаврилов был здесь?
— Был. И вещи его, похоже, остались. Документов нет. Так письмишки…
— Письма? — тут же сделала я стойку.