Я слушала рассказы о доблестном задержании в пол уха. Мысли мои ожидаемо возвращались к Белозерскому, а еще я неосознанно сравнивала восприятие людьми князя и того же Петра Генриховича. Оба крутились в одних и тех же кругах, оба порой вели себя вызывающе, и тот и другой крутили романы, но какая разница!
Однако деталей к образу князя наш разговор с Вавиловым прибавил и, видимо, произвел на меня впечатление, потому что ночью Белозерский мне снова приснился. И привиделось мне, что он под личиной Гавриловой в компании станового пристава производил рейд по галантереям и искал в перчатках зашифрованное послание заговорщиков. И ровно в тот момент, когда Александр Павлович поймал на горячем отчего-то меня и скинул морок, а потом и сюртук, меня разбудила Акулина.
Надо же как не вовремя. Я бы досмотрела сцену допроса.
Впрочем, вся эта чепуха быстро вылетела у меня из головы, потому что нужно было собираться на службу. Вновь туго-натуго затянутый корсет тесного траурного платья, кусок поминального пирога, которые мы приговаривали уже второй день и никак не могли справиться. А теперь Белозерский снова что-то тревожит во мне. Нельзя подпускать князя слишком близко, даже в буквальном смысле слова. Он был слишком мужчина, чтобы это можно было игнорировать.
— Что я должна искать?
— Вы вряд ли знаете достаточно, чтобы найти то, что нужно, — Белозерский и не думал отстраняться. — Поэтому вам надлежит делать выписку текста, помещенного в письмо технологическим способом. Писать будете так же, чтобы лишние глаза не зацепились.
— Вы предлагаете мне писать только с помощь способностей? — удивилась я. — Мне кажется, пустые страницы вызовут больше любопытства, если их у вас обнаружат.
— Резонно, — согласился князь. — Можете писать мне пылкие признания в любви.
Я повернула возмущенное лицо к Белозерскому и замерла.
Ну аспид!
И даже то, что сейчас князь был под личиной, не отменяло его странного магнетизма. Мистика какая-то! Я даже впервые не нашлась с ответом.
— Ну что же вы? Начинайте! Или вам нужно отдельно указание? — неизменно голубые глаза таинственно мерцали, и в расширенных зрачках отражалось пламя свечи.
— Действительно, куда ж я без ваших указаний, — пробормотала я.
— Давно бы так, — хмыкнул Белозерский. — Приступайте.
— А… — я облизнула губы, — вы так и будете стоять над душой все время?
— Одно из этих писем меня очень интересует. Мне не терпится увидеть, как вы справитесь. Не ошибся ли я в вас.
— Все могут ошибаться. Например, я всегда считала, что блондины обладают нордическим характером и сдержанностью. А вы опровергаете мои убеждения. Это нужно изучить.
— Ирина Константиновна, вы даже не представляете, как сильный… э… научный интерес у меня вызывает ваша натура. И даже не представляете, как ошибаетесь по поводу моей способности держать себя в руках.
В этот момент я снова ощутила невидимое касание, будто кто-то погладил подушечкой пальца нежное место за ухом, доступной между локоном и воротником.
Я торопливо отвернулась и, глубоко вздохнув, взялась за письмо, которое князь пододвинул мне первым.
Глава 20
По всей видимости не так уж и занят был Белозерский, раз, отложив все хлопоты, проторчал в кабинете со мной почти до самого обеда. И выставить его удалось, только когда я окончательно потеряла терпение. Состояние мое было такого, что я плюнула на все приличия и посоветовала князю прямо:
— Шли бы вы, сударь, к… в… Управу или «Бристоль», или куда там еще вам надобно, — обернувшись, я исподлобья недобро смотрела в невозмутимое лицо Аспида Павловича, обустроившегося рядом со мной на свободном стуле и доводящего меня нечаянными касаниями до несвоевременного смущения.
Бесилась я в основном потому, что ничего эдакого князь не делал, а пагубное влияние на мой мыслительный процесс все равно оказывал. И вот уже третий час с лишним час я мечтала дать Белозерскому пощечину, а было не за что. Экое свинство с его стороны — не подать мне повод для такого богоугодного воспитательного дела.
— Мне, драгоценная Ирина Константиновна, надобно, чтобы мы с вами с письмами разобрались, — елейно ответил Александр Павлович, догадывающийся, по какой причине меня подводит самообладание, и раздражая этим еще сильнее.
— Ваше сиятельство, без вас я управлюсь значительно быстрее. Мы с вами только четыре письма и разобрали, в этом ваша вина! Да отодвиньтесь! Слишком близко. Вы меня отвлекаете! — почти зарычала я, перестав прикидываться благовоспитанной овечкой.
Увы, князя мое преображение нисколько не ранило. Более того, он обрадовался неизвестно чему:
— Моя близость отвлекает? Что ж, прекрасно. Тогда я вас оставлю, — он легко поднялся и подхватил шубу, которую еще пару часов назад снял, чтобы меня в нее укутать. Только едва Александр Павлович стал поправлять мои жесты при работе с прибором, мне стало и без того жарко. — Как закончите, пройдете через Управу, выписки оставите у Вавилова.
— Позвольте все же один вопрос, — прищурилась я.
— Если я не позволю, это вас остановит, Ирина Константиновна? — поднял бровь Белозерский. — Не поздно ли вы пытаетесь ввести меня в заблуждение по поводу вашей мнимой покорности приличиям? Да будет вам известно, я с первого взгляда понял, что вы не так просты, и мнения своего не изменил. Спрашивайте, но не обещаю, что отвечу.
— Кто еще в курсе вашего дела здесь? Это я не к тому, что жажду с кем-нибудь обсудить, а понять, от кого нужно скрываться особенно сильно. Например, неужели Строганов ни о чем не знает?
— Дмитрий Александрович обо всем осведомлен, — усмехнулся князь, — кроме, разумеется, вашего участия. Он был бы так же крайне против, как и Вавилов, хотя и по иной причине. Сыскная полиция раскручивает это дело со своей стороны, наша же с вами задача дать им кончик от это клубка сейчас, а потом доказательства, чтобы расследование не заглохло. Посему скрываться вам нужно ото всех.
— Ото всех? Неужто вы никому не доверяете в верхах губернских властей?
— Отчего же? Но все должны узнать строго в свой черед. Это все, Ирина Константиновна? Я вижу, как вам не хочется со мной расставаться.
— Нет, не все, — из вредности воспротивилась я и тут же нашла еще один вопрос. — А как вы это делаете? Меняете образ? Никогда про такое не слышала. Я так тоже смогу?
Белозерский прищурился:
— Если бы в провинциальном болоте слышали о секретных разработках моего департамента, я бы уже подал в отставку. Расскажу, если и вы проявите столько несвойственную вам любезность и объясните, каким образом вы распознали маскировку?
Очень не хотелось рассказывать, однако, я почти уверена, что подобные разработки делаются серьезным департаментами не для розыгрышей на карнавалах, а для дел военных или разведывательных. Будет досадно, если наши потерпят крах в чем-то важном, если их раскусят на пустом месте. Патриотизм во мне победил женскую стервозность.
— Слеза, обычная женская слеза, — вздохнула я. — Там в Управе, когда вы вышли из кабинета Вавилова, может, я бы и не заметила ничего, но уж больно голос ваш не соответствует фальшивой наружности. Я тогда моргнула несколько раз от неожиданности, ресница в глаз попала, и слеза выступила. Вот сквозь влажный взгляд искоса мне и померещилось, что вы блондин. В тот момент я подумала, что это игры разума, вызванные несоответствием реальности и ожиданий, но потом у Самойловского… Ваша исчезающая борода уже не могла быть наваждением.
Ошарашенный вид Белозерского был мне наградой.
— Вот так мы экспериментальный образец проверить не додумались. Может, потому что особ женского полу у нас и нет почти, а мужчинам плакать в голову не пришло… Надо же, прямо сказки… — Александр Павлович погладил мизинцем кончик брови в задумчивости. — Скорее всего, дело не только в этом. Мне бы вашу слезу… — и он так хищно на меня посмотрел, что я тут же растеряла все умиление недоумением ученого мужа.