Я хоть и не желала сталкиваться напрямую с Акулиной, при виде которой вспоминался ее сынок, и горло сдавливало невидимой удавкой, но вчера вечером дождалась, когда она явится и немного за ней пошпионила.
Она и впрямь была нервная, с заплаканными глазами и горькой складкой у рта. Уронила стопку стираных полотенец, принималась мыть уже мытый сервиз, потом сидела, глядя в одну точку. Оставила я наблюдение, когда Акулина принялась молиться на икону, стоявшую на полочке.
Да и весь вечер она меня избегала. Я специально ее не подзывала, но подслушала, как Дуня просила ее отнести мне чай в кабинет, а Акулина вызверилась и сказала, чтоб та сама несла.
Особой симпатии прислуга ко мне не испытывала, барыня, хоть и на птичьих правах, а все равно хозяйка, но вот подобного отношения прежде не было. Стало быть, что-то изменилось совсем недавно, и, кажется, я догадываюсь, что именно.
— К скобянику пошла она, мол, на черный ход новый засов нужен. Да только Сенька его вчера проверял. Надежный он. Боязно мне, барышня. Скорей бы Петр Генрихович приехал…
Я при упоминании Гаврилова вздрогнула. Ответила грубее, чем могла бы:
— Скоро приедет. А ты Сеньке скажи, чтоб двор почистил. Завалило. Вот и польза: и делом займется — спать не будет, заодно и приглядит, чтоб чужие не влезли.
Дуня, решившая, что я так окрысилась, потому что с приездом Петра Генриховича я буду вынуждена уехать, ойкнула. Разумеется, дело было не в этом. Я даже хотела побыстрее покинуть этот тягостный дом, главное — подкопить средства. Но вот рассказывать горничной, что никаких бандитов нет, и что барин ее давно в городе трется, да только рыльце у него в пушку, я бы точно не стала. Сплетница быстро разнесет все по округе. Да и не моя она дворня, а гавриловская.
В экипаже по дороге до Управы я размышляла, стоит ли мне прямо сейчас разыскать князя и выложить ему свою находку, или постараться для начала самой выяснить, то ли это, что мне кажется, или найденная мной бумага бессмысленна. Для второго требовалось навестить поверенного Ариадны Пантелеевны. Проезжая мимо кафедрального собора под звон благовеста, я наметила себе не забыть про заказ поминовения к сороковому дню.
У поворота случился какой-то затор, до меня донеслась ругань, и я выглянула посмотреть, в чем дело. Только внимание мое перетянула на себя фигура, спешащая по противоположной стороне улицы.
Акулина.
И шла она по направлению к базару. Может, конечно, и там скобяник торгует засовами, да только где она была все время до этого? Акулина ушла, когда я еще не встала.
Мутно все.
Отпустив Сеньку у Управы, я решила все-таки сразу пойти на почтамт, и тут же вспомнила встречу с Арсеньевой, которая вычислила меня, потому что я изо дня в день пользовалась одним и тем же маршрутом. И застыла, засомневавшись. Стоит ли идти через Самойловский.
— Ирина Константиновна, — позвали меня.
Я обернулась, надеясь, что мне послышалось. Помяни черта — и он тут как тут.
Надеюсь, я совладала с лицом.
— Елизавета Михайловна, доброе утро. Что выгнало вас на улицу в такую рань?
— Необходимость. Межевую документацию нужно было забрать, — она поудобнее перехватила завернутый в коричневую бумагу рулон. — А вам, я смотрю, тоже не спится. Не желаете прогуляться до кондитерской?
Было ясно как белый день, что Арсеньева, с которой мы никогда не были близкими приятельницами, собралась или наставлять меня на путь истинный, или попытаться у меня что-то выведать. Сплетни меня, разумеется, интересовали. Ведь не только же я попала под прицел ее внимания. Может, и про Самсонову она что-то скажет.
И все же мне не хотелось никуда идти с Елизаветой Михайловной.
Я не успела наврать про неотложные дела. Меня снова позвали:
— Ирина Константиновна! — раздалось от крыльца.
Придерживая фуражку и скользя на обледенелых ступеньках, ко мне спешил тот самый паренек, что так откровенно восхищался Белозерским. Поди ж ты, имя мое знает, а я даже не удосужилась спросить, как его зовут.
— Ирина Константиновна! — он немного запыхался, явно у него было что-то срочное. — Его пре… Простите, Антон Антонович, очень просили, чтобы вы зашли.
Антон Антонович? Я изумилась, но потом сопоставила. Стало быть, Белозерский меня углядел и решил спасти таким образом? Помнится, окно его временного кабинета выходит как раз сюда.
— Ну раз очень просили… — я посмотрела с неискренним сожалением на Арсеньеву. — Увы, не имею возможности составить вам компанию, Елизавета Михайловна. Господин Вавилов был другом Ариадны Пантелеевны, не могу ему отказать.
— Ну конечно. Передавайте ему привет, — она перевела внимательный взгляд с меня куда-то в сторону. Я проследила направление и увидела, что Антон Антонович только-только проходит мимо каланчи.
Это фиаско. Грандиозное.
Однако несмотря на каменное выражение лица, в глазах Елизаветы Михайловны мелькнула смешинка. Может, вовсе она и не такая сухая вобла, какой мне показалась.
Я торопливо попрощалась и отправилась вслед за пареньком, шипя ему в спину:
— Врать надо убедительно!
И уши незадачливого служащего, скорее всего, простого писаря, алели. Ему было определенно неловко за свой конфуз и, проводив меня до кабинета Белозерского, он смылся. Даже отказался от возможности поглазеть на своего кумира.
— Ирина Константиновна, доброе утро! — голос Александра Павловича, поднявшегося из-за стола мне навстречу, был полон энтузиазма. — Как удачно, что вы были рядом.
— Доброе утро, надеюсь, вы в таком прекрасном настроении, потому что у вас есть новости. Я тороплюсь на службу.
Я была настроена сварливо. Князь был свеж, бодр и выглядел изумительно. А я была не уверена, что след от подушки на моей щеке исчез окончательно. Да и дурацкий капор меня по-прежнему не красил.
— Я снова впал в немилость? — глаза Белозерского смеялись. — Ирина Константиновна, новости есть. И результаты тоже. Вчера мы проследили за мальчишкой посыльным. И нашли того, кому писала Самсонова.
— Я догадываюсь кому. Петру Генриховичу.
— Именно. На этот раз он не успел от нас скрыться.
Глава 41
Прямо сейчас меня обуревала гамма разнообразных эмоций. И недостойное порядочной особы злорадство — поймали, голубчика. И досада — князь опять на коне, но это только потому, что он мог рыскать в поисках Гаврилова, а мне полагалось сидеть за пяльцами. И тревога — все, Петр Генрихович официально в Светлоярске, видимо, еще до Прощеного воскресенья придется собирать сундук.
Оттого и победный вид Белозерского меня раздражал, хотя умом я понимала, что не Александр Павлович виновник моего положения. Если на то пошло, то все претензии надо бы предъявить отчиму, но этого уже не сделать.
— И где же он был? — полюбопытствовала я.
— Прятался у одного из своих приятелей, точнее, в одном из его старых пустых амбаров ближе к причалу.
— Вы его взяли? — я нервно стиснула ридикюль.
— Это громко сказано, Петр Генрихович был в стельку и, думаю, до сих пор еще не протрезвел. Допрашивать его было бесполезно — лыка не вязал и на вопросы отвечал преимущественно икотой. А вот чуть попозже, когда похмелье сделает его менее терпимым и более разговорчивым, — в самый раз.
Я немного воспрянула духом. Стало быть, Белозерский еще ничего у Гаврилова не выудил. У меня все еще есть фора в расследовании.
— Я могу присутствовать при этой беседе? Разумеется, не открыто? Может, за ширмой или в соседнем помещении, где будет слышен разговор?
Только попробуйте мне отказать, Александр Павлович!
Князь же, как я и думала, желанием пускать меня не горел.
— Это будет сложно, к тому же состояние Гаврилова таково, что вам вряд ли стоит это видеть и слышать. А главное — обонять.
— Мне кажется, что дело вовсе не в заботе о моих нежных чувствах, — отрезала я. — Я уже обоняла нечто подобное, когда меня пытались задушить, — при напоминании о нападении, улыбка Белозерского растаяла. Да, с моей стороны это был нечестный ход и где-то даже подлый удар, но кто бы знал, как я устала постоянно оглядываться на условности, правила приличия, далеко не самые умные, и спрашивать разрешения на каждый свой чих. — Пари должно быть честным.