— Мне бы вашу уверенность, — вздохнула я.
— Обдумав вчерашнее и так, и эдак, я пришел к выводу, что вы были правы. Этот мерзкий поступок был порывом. И порывом неудачным, поставившим все по угрозу.
— Знать бы еще, что послужило толчком, — я поежилась.
Именно эта дыра не позволяла мне сложить уравнение так, чтобы имеющийся у нас ответ, был к месту.
— Я связываю это с вашей деятельностью на почтамте. Предполагаю, Никифор все-таки выследил вас и заметил, что вы частенько туда захаживаете. Сам он примелькался там и среди других служащих. Его запомнили.
— И что с того? — нет, я вовсе не была уверена, что дело в этом. — Я могла ожидать денежный перевод или приходить за письмами до востребования… Например, у меня роман…
— А у вас роман, Ирина Константиновна? — вкрадчиво уточнил князь.
Я укоризненно на него посмотрела. Если бы это было так, неужели бы я призналась.
— Так или иначе, — продолжила я, не ответив, — можно найти причину, по которой я приходила на почтамт. Угадать без подсказок, чем я там занимаюсь, невозможно. Еще меньше вероятностей, что Никифор каким-то образом узнал, какие именно письма я проверяю. И вот еще какой момент…
На этом меня прервали.
Тяжелая кабинетная дверь под тихое жалобное ворчание петель растворилась до конца, впуская Вавилова.
— Доброе утро, Ирина Константиновна, — поприветствовал меня Антон Антонович и нахмурился: — Что-то вы бледны, голубушка…
Я не сразу ответила Вавилову, переживая внезапное осознание.
Вероятно, становой пристав по дороге в присутствии зашел почистить сапоги где-то неподалеку, потому что его сопровождал характерный запах березового дегтя. Сам по себе он не был удивительным, но смешавшись с морозным духом напомнил мне о том, почему я вчера застыла на повороте в проулок и не решалась пройти дальше. Точно такой же запах я уловила и там, и по какой-то причине он показался мне тревожным. И только сейчас я сообразила почему.
Нет, определенно, никак нападение Никифора не могло быть связано с моей деятельностью перлюстратора.
Три с половиной недели назад перед тем как потерять сознание от удара по голове, последнее, что я увидела, — сапоги, отменно начищенные березовым дегтем. С чуть ободранным носком на правой ноге.
И вчера единственным, что попалось мне на глаза, были мыски сапог, когда я рухнула, едва удавка исчезла с шеи. А потом все заслонил собой Белозерский.
Я едва ли рассматривала бы ободранный сапог как улику, если бы не тот первый случай. Выходит, и тогда от меня пытался избавиться Никифор. Но зачем?
Глава 28.2
— Ирина Константиновна? — позвал меня Александр Павлович.
Я посмотрела на него растерянно. Обсуждать сейчас первое нападение было не с руки, Вавилову я о нем не рассказывала, и он не в курсе обстоятельств. Однако если я не обманываюсь в своих надеждах найти причину, то картинка становится еще запутаннее.
Белозерский цепким взглядом уставился мне в глаза, и я вынужденно беззвучно одними губами выговорила: «Потом». Длинные темные, на контрасте со светлой шевелюрой, ресницы чуть опустились, подавая сигнал, что меня поняли.
— Антон Антонович, вы обещали изыскать для меня помещение, — напомнил князь становому приставу.
— Помилуйте, Александр Павлович, с утра отдал распоряжение. Кабинетец нашелся, да только там пока не прибрано…
— Ничего-ничего, я переживу. Не все же мне стеснять вас.
Я едва удержалась от того, чтобы закатить глаза. Даже того немного времени, что я провела с Белозерским, было достаточно, чтобы понять, что ему глубоко безразлично, кого он стесняет.
— Ну, если так… — кажется, Вавилову тоже с трудом верилось в неприхотливость князя. Но, похоже, что Белозерский ему изрядно надоел, так что он кликнул какого-то парнишку, форма на котором смотрелась, будто стащенная со старшего брата, и вручил князю ключ. Канцелярист, робеющий в присутствии Александра Павловича, как дебютантка, дождался, пока Белозерский соберет ворох бумаг в папку, и повел нас по коридорам.
Мы с князем следовали за провожатым в молчании, и мне оно казалось особенно многозначительным. Никакого повода для этого не было, однако так ощущалось.
— Вот-с, ваше превосходительство, — парень наконец разрешил себе посмотреть на Белозерского, и даже мне видно было неприкрытое восхищение в его глазах. Оно было таким искренним, что я не утерпела.
— А вы случайно не герой? — спросила, когда мы остались одни. — Он только что во фрунт не вытянулся в вашем присутствии.
Плечи князя, как раз перекладывавшего на стол свою ношу, закаменели.
— Нет, не герой. Надеюсь, вас не так легко ослепить сиянием славы?
— Закрывать вас грудью во мне желание не проснулось, — честно ответила я.
— И это прекрасно. Рассчитываю на ваше постоянство в этом вопросе. Итак, здесь вы можете говорить свободно. Что произошло, когда вошел Вавилов? — Белозерский перешел к делу.
— Я не совсем уверена, что это может быть твердой уликой, но я кое-что вспомнила.
Я рассказала Александру Павловичу о том случае, но, к сожалению, не могла внятно ответить на многие его вопросы, то как: куда и откуда я направлялась, был ли кто поблизости, где конкретно было то место. Я не юлила, мне нечего было сказать князю, и я опасалась, что он отмахнется от моих воспоминаний, уж слишком зыбкими они были.
Но Александр Павлович недоверия не проявил.
— Сапоги опознаете? — наконец сдался он. — Серьезной уликой в самом деле они не станут, однако могут повлиять.
— Сапоги, да, — подтвердила я.
— Что ж, пока нет иного, продолжим работать в прежнем направлении. Всяко все сходится на Никифоре. Из-за того, что у него к вам особые счеты, я не могу отказываться от своей версии. А сейчас позвольте узнать, что ж именно насторожило вас в этих письмах. Я перечитал все ваши выписки и, полагаю, что нашел те, что вызвали в вас сомнения. Признаюсь, без вашего взгляда я вряд ли бы сам зацепился. Мне интересен ход ваших мыслей, Ирина Константиновна.
Повинуясь приглашающему жесту, я опустилась на стул, предварительно его осмотрев. Зря наговаривал Антон Антонович. Чистый стул, и в целом чисто. Разве что занавеси сменить, да медные ободки на чернильнице очистить от зелени.
После того, как я устроилась, князь занял место хозяина за письменным столом, пока еще не укрытого сукном, и приготовился внимать.
— Я бы тоже не обратила внимания, если бы не имя, — вздохнула я. — Не заподозри я, что речь о ком-то знакомом, ничего не показалось мне причудливым. Однако я точно знала, что Петр Генрихович в Санкт-Петербурге, оттого я и нашла странными эти возвраты. Точнее, упоминания этих возвратов. И вероятнее всего, я и в этом случае ничего не заподозрила, если бы это не объясняло появления Никифора в городе.
— Любопытно, — Белозерский откинулся на высокую спинку.
— Что именно? — не поняла я.
— Откуда в такой глуши столь острый аналитический ум. Дальше, Ирина Константиновна, — нетерпеливо поторопил меня Александр Павлович.
— А что дальше? Пока у меня мысль не движется. Я не понимаю ни отчего потребовалось изымать письма, отправленные из Светлоярска в Петербург, ни для чего это делать тайно (ведь письма-то написаны Гавриловой), ни отчего Петр Генрихович скрывается. Если он, конечно, скрывается. Что-то в свете убийства Коробкова, у меня возник вопрос: а жив ли сам Гаврилов?
— Полагаю, что жив, — длинные сильные пальцы потерли волевой подбородок. — Разумеется, это пока только гипотеза, требующая подтверждения.
Я чуть не подпрыгнула на стуле. Я тычусь как слепой котенок, а у него уже гипотеза!
— И что же, у вас есть идея?
— А как же, только мне не хватает еще одного действующего лица. Вот когда я его найду, все встанет на свои места.
— Так поделитесь!
Я была возмущена подобной скрытностью, дело ведь касалось меня напрямую.
— Непременно поделюсь, Ирина Константиновна, — легко пообещал Белозерский, явно не собираясь приступать к этому немедленно. Заметив выражение моего лица, он постарался сгладить впечатление: — Дайте мне немного времени. Впрочем, можем, заключить пари: кто первый разгадает эту тайну, тот и победил. Только пообещайте мне, Ирина Константиновна, что вы не станете предпринимать никаких действий. Ваша версия будет принята и без доказательств.