— Досадно, вот госпожа Дубровская едва на ноги встала, а уже вовсю хлопочет и бал не отменяет. Ну да она моложе вас…
Все-таки Арсеньева не отказалась от мысли попробовать меня на зуб. Что ж, понять ее было можно: жизнь в провинции лишена кипучести и разнообразия событий, остается или создавать их самостоятельно, или развлекаться за счет окружающих.
Будь на моем месте прежняя Ирина, ей несомненно было бы неприятно услышать упоминание о своем возрасте, в особенности потому что она все еще оставалась старой девой. Меня же этот укол только повеселил. Сейчас я была моложе на десять лет, чем до появления в этой реальности, и ощущала себя прекрасно. И то, что общество поставило на мне крест, немного развязывало мне руки. Уж небось госпоже Дубровской в ее возрасте, будь она незамужней, вряд ли бы простили те нарушения правил приличия, которые допускаю я.
А Ирина Константиновна Басаргина никому неинтересна. Разве что Арсеньевой. Прочие же меня на улице и не замечают.
Но, кажется, мы отклоняемся в ненужную мне сторону. Говорить о губернаторше Елизавета Михайловна могла бесконечно, а меня интересовало то, что поближе.
— Госпожа Дубровская, вне всякого сомнения, особа, достойная подражания, но Ариадна Пантелеевна, царствие ей небесное, волновалась о моем самочувствии чрезмерно, оттого и не выпускала из дома, пока я окончательно не поправлюсь, — солгала я не очень убедительно. — И только это было причиной моего вынужденного затворничества.
— И все же… Вам несказанно повезло, что случились поводы для пересудов поинтереснее. Это и к лучшему, что вы не слышали, — Арсеньева пригубила из чашки, но к пирожным, стоявшим перед ней не притронулась.
— Велик ли был повод? — нарочито легкомысленно отмахнулась я, а внутренне напряглась в ожидании. И Елизавета Михайловна не подвела:
— Помилуйте, Ирина Константиновна! — вскинула она брови. — Принять лакея графа Скавронского за самого графа — еще полбеды. Ливрея у него и впрямь такая, что иной губернский чиновник от зависти бы всплакнул. Но когда вы назвали его «вашим сиятельством», а самому графу, подавшему вам оброненную перчатку, сказали: «Благодарю, любезный»… Признаюсь, я тогда впервые увидела, как он теряет дар речи.
Теперь ясно, отчего Гаврилова шипела и заперла меня в доме.
Какое унижение.
Для насмешек и шепотков в провинциальном городе и в самом деле более чем достаточно. Еще бы про меня не говорили, что я не в себе. Само событие так и не всплыло в моей памяти, даже после такого красочного описания, и попытки воскресить образ графа Скавронского провалились.
— Как, однако, легко оказалось впечатлить его сиятельство, — пробормотала я.
— Голубушка, я волнуюсь: поправились ли вы окончательно, — поддела меня Елизавета Михайловна. — Ни на что иное не могу списать ваше легкомыслие. Вы продолжаете шокировать общество.
По-моему, до сих пор я шокировала всего троих: Белозерского, но он быстро оправился и даже извлекает пользу, Вавилова, но тому пришлось смириться, и только госпожа Арсеньева никак не может успокоиться.
— Елизавета Михайловна, я полагаю, что не совершаю ничего предосудительного…
— Ирина Константиновна, не мне с вами об этом говорить, — начала Арсеньева, позабавив меня тем, что стала говорить теми же словами, что и Антон Антонович, и даже в том же месте, — но вы сейчас подошли к той черте, за которой приличное общество уже не смеется. Оно отворачивается. Опомнитесь! Бог с ним, со Скавронским, он как приехал, так и уедет. Его визит надолго не затянется, и если он и дальше не будет вспоминать об этом досадном инциденте, рано или поздно все забудется. И почтамт вам простят, хотя это, конечно, не комильфо. Но Александр Павлович… Вас стали часто видеть рядом с ним. Это разрушит ваше будущее. Не питайте надежд.
Я ждала, что мне снова расскажут о репутации князя, но Елизавета Михайловна не стала продолжать.
О каком будущем говорит Арсеньева? Если я сложу лапки и стану плакать в подушку, разве это спасет меня? Поможет мне сохранить кров?
Говорить Елизавете Михайловне о том, что я не собираюсь оставаться в Светлоярске, бессмысленно.
— Вы так говорите, будто надежды сами по себе неприличны, — усмехнулась я.
— Я бы даже сказала, опасны. Особенно если речь идет о благородной девице без состояния.
— Жестоко.
— Но правдиво. Посмотрите хоть на Ларису Ильиничну. Вы, кажется, с ней приятельствуете…
Я обратилась в слух. Самсонова в качестве объекта наблюдений интересовала меня даже больше, чем я сама.
Глава 44.1
До почтамта я добралась в такой глубокой задумчивости, что даже не помнила, какой дорогой прошла. Ставя коробочку с пирожными на стол, обдумывала сказанное Арсеньевой.
'– Вы сейчас говорите о госпоже Самсоновой? — уточнила я.
— О ней, голубушка. О ней. Лариса Ильинична всегда казалась мне особой приземленной и осознающей шаткость своего положения. До последнего времени я была уверена, что она понимает: лучше синица в руках, чем журавль в небе.
В этом я была солидарна с Елизаветой Михайловной.
— И когда же она успела вас разочаровать?
— Разве вы не заметили, как изменилась госпожа Самсонова за последнее время? — подняла брови Арсеньева.
— Боюсь, вы преувеличиваете степень нашей близости. Откровенно говоря, мы видимся редко, от случая к случаю, и у меня не было возможности оценить, насколько кардинальны перемены.
— Что ж, возможно. Лариса Ильинична — довольно закрытый человек. Ее в самом деле сложно представить открывающей кому-нибудь душу, — согласилась Елизавета Михайловна. Надо же, как она тактично назвала высокомерие Самсоновой. Я бы с удовольствием посмотрела на словесную схватку Ларисы и Арсеньевой. Наверняка это было бы захватывающим зрелищем.
— А вы, стало быть, изменения все же заметили, — подначила я.
— Ирина Константиновна, дорогая, здесь все на виду. Еще в прошлом году за Ларисой Ильиничной стал ухаживать господин Шубин. Федор Степанович, солидный человек, купец первой гильдии. На более достойную партию госпоже Самсоновой рассчитывать было бессмысленно. Вдовец при состоянии, с собственным выездом, и его не пугало отсутствие приданого. Лариса Ильинична повела себя как разумная особа и ухаживания приняла.
— Практичное решение, — сказала я то, что хотела услышать Елизавета Михайловна.
Помнится, Самсонова и мне советовала обратить свой взор на купеческое сословие. Только сказано это было пренебрежительно. В отличие от Ларисы, я подобный брак мезальянсом не считала. Точнее, мезальянс я видела в другом: не в сословии как в таковом, а в привычках купечества и уклада, которого оно придерживалось. Однако, если в прошлом году Самсонова принимала ухаживания господина Шубина, стало быть в этом году должна быть свадьба. Ни о каких приготовлениях я не слышала ни от Гавриловой, ни от самой Ларисы.
— Да, практичное, но, видимо, Лариса Ильинична его переменила. Ума не приложу, что у нее в голове? Встретила ее на днях: бледная, дерганая, а ведь могла устроить свою жизнь. Сначала я хотела попросить вас повлиять на нее, однако я вижу, что вам и самой стоит хорошенько поразмыслить.
— Поразмыслить о чем? — переспросила я, занятая своими мыслями.
— Он уедет, а вы останетесь, Ирина Константиновна. Я уже видела подобное. Репутация — единственное, что у вас есть…'
Елизавета Михайловна была бы сильно огорчена, если бы узнала, что мысли мои занимает вовсе не опасение, что общество от меня отвернется. Нет, разумеется, я этого не желала. Это было бы ужасно. Однако прямо сейчас я пыталась разгадать, отчего Самсонова упустила такой шанс. Купец первой гильдии — это достаточно состоятельный человек. Я слабо себе представляла, чем торговал Шубин, но точно имел право вести дела не только в пределах империи, но и за ее границами. Возможно, если правильно поставить себя в новой семье, Ларисе удалось бы, наконец, увидеть Баден-Баден.