— Только после вас, — огрызнулся князь. — Садитесь, Ирина Константиновна. В ногах правды нет. Почему все сегодня норовят меня отчитать?
Я опустилась на краешек кресла, стоявшего рядом с диваном, не в силах отвести взгляда от раздраженного Белозерского.
— Вы плохо выглядите, — отметила я. Вблизи признаки плохого самочувствия князя были заметнее.
— Думаю, что лучше вас, — мне достался суровый взгляд. — Вам стоило остаться дома.
Негодяй! А я специально переменила воротничок на персиковый, чтобы немного освежить цвет лица.
— А вам стоило бы лежать в постели, но вы принимаете посетителей.
— Поверьте, я бы обошелся без визита Антона Антоновича. У него талант читать нравоучения.
— Стало быть, это для него вы побрились? — подняла я бровь.
— Я рассчитывал, что вы пожелаете броситься на мою мужественную грудь, — хмуро ответил Белозерский.
— Это было бы неосмотрительно, — пробормотала я, чувствуя себя неловко из-за того, что князь был прав. Мне хотелось к нему прикоснуться, чтобы убедиться, что он теплый, настоящий, живой.
— Вы и осмотрительность? — иронично уточнил Белозерский. — Кто вы и куда дели госпожу Басаргину? Ах нет… Визит в одиночестве в дом к мужчине… Кажется, все в порядке. Ира, ты с ума сошла?
Сошла, но это должно пройти.
— Александр Павлович, я здесь только для того, чтобы вытрясти из вас сведения о допросах по делу Ариадны Пантелеевны, — мы оба знали, что я лгала. — Господин Руднев отказался посвящать меня в детали, прикрываясь тайной следствия, и отправил к вам. А вы сейчас никуда от меня сбежать не сможете. Как я могла упустить такой шанс?
— Какая поразительная черствость, — театрально опечалился князь.
Паяц.
Белозерский немного переменил позу, и я заметила, как сжались его губы. Ему больно. Сердце мое застонало. Я стиснула подол пальцами. Нельзя выказывать жалость, но так хочется пожалеть…
— Рассказывайте, Александр Павлович. Я должна знать, к чему готовиться.
Аргумент показался Белозерскому весомым, и он, вздохнув, уточнил, что именно поведал мне Алексей Матвеевич, и набросал недостающих мазков на полотно этой картины.
— Второй ваш заготовленный вопрос, Ирина Константиновна, Руднев все же задал. Именно он сломил упорство госпожи Самсоновой. После него-то она и созналась.
Я желала, чтобы следователь спросил у Ларисы, почему обертка от лекарства оказалась именно в коридоре у окна. От нее же было легко избавиться. Стоило просто сжечь в спальне Ариадны Пантелеевны.
Белозерский рассказывал, а я наслаждалась его голосом, и воображение рисовало мне события той ночи и всего того, что последовало за ней.
Услышав от Ариадны Пантелеевны о пропавших купонных листах и ее намерении устроить разбирательство, Лариса испугалась. Ведь за часть из них Петр Генрихович уже выручил деньги, и выйти на него будет несложно. Самсонова отдавала себе отчет в том, что из себя представляет Гаврилов, он непременно сдаст ее матери, а та только изображала христианское всепрощение. Даже если дело не дойдет до полиции, то двери всех приличных домов навсегда будут перед ней закрыты. И уж точно Гаврилова не станет скрывать, в чем дело, от своей подруги Чернышовой, так что Ларисе маячили печальные перспективы — остаться без крова и лишиться репутации. И она решилась.
Подсыпав порошок Ариадне Пантелеевне, она дождалась момента, когда та впадет в сонное забытье. Чудовищно хладнокровно! Сидеть и смотреть, как на твоих глазах умирает человек. Лариса оставалась, чтобы избавиться от остатков наливки с подмешанным средством. Увы, она не справилась в ту ночь с законопаченным окном в спальне Гавриловой, смертельно боявшейся сквозняков. Поэтому, улучив момент, она вышла в коридор, открыла окно там, выплеснула все, что осталось, и протерла рюмку снегом изнутри. Да вот беда, в этот момент перед домом сцепились Акулина и Сенька. Что-то по поводу дров. Самсонова шарахнулась от окна и выронила обертку, которую сунула в рукав, выходя из спальни. Ей удалось незаметно прикрыть окно, но потерю она обнаружила уже по дороге к Гаврилову.
Дальше все было, как всплыло на допросе. Петр Генрихович буквально обезумел. Кричал на Самсонову так, что Никифор все услышал. А Лариса только твердила, что никто ничего не узнает, надо лишь молчать и добыть обертку, и что теперь Самсонова и Гаврилов навсегда повязаны вместе.
Напуганный Петр Генрихович отправляет с Ларисой камердинера, чтобы тот достал улику, только когда Самсонова с ним возвращается к дому Гавриловых, смерть старухи уже обнаружили. Никифор не желая впутывать мать, отказывается просить ее искать фантик. Вернувшись к хозяину ни с чем, камердинер предложил ему другой выход: убедиться, что шумихи не подняли, дождаться подходящего момента и забрать весь компромат на самого Петра Генриховича — незаконченное письмо к поверенному и расчетные книги. Гаврилов соглашается, однако во время вылазки в дом, Никифор не находит письма. Как, впрочем, и Лариса, которая тоже желала себя обезопасить. Увы, она лишь навела нас сама на свою связь с Петром Генриховичем и на подозрения, что к обертке она имеет отношение.
Каждый из них: и Самсонова, и Гаврилов, и Никифор — заботился прежде всего о себе. Петр Генрихович стремился избавиться и от улик, и от опасной сообщницы. Лариса желала удержать его компрометирующей бумагой и заставить жениться, чтобы не позволить свалить всю вину на нее.
Их сговор превратился в тяжкое ярмо для обоих. И теперь они топили друг друга, не жалея сил. Самсонова призналась в краже купонов и в том, что дала Ариадне Пантелеевне опий, а Петр Генрихович уже подтвердил достаточно, чтобы самому не выйти сухим из воды. Радужное будущее, которое рисовали себе эти двое, превратилось в настоящее, где каждый старался получить для другого наказание потяжелее.
— Кошмар, — я сдавила пальцами виски. — Как такое может быть в жизни. Что их теперь ждет?
— Самсоновой прямая дорога на каторгу. А вот Гаврилов… Зачинщик кражи, совершенной по предварительному сговору. Еще ему вменят сокрытие следов и недонесение о совершенном преступлении. Каторга ему вполне вероятна, срок определит суд, но тут как поверенный его подсуетится. Если же приговор повлечет за собой лишение всех прав состояния, то Петр Генрихович потеряет и дворянское достоинство, и имущество. Поверенного, полагаю, уже известили, чтобы подготовился ко всем вариантам. Имущество отойдет наследникам Гаврилова. Есть у него кто?
— Есть, — кивнула я. — Родня Ариадны Пантелеевны где-то под Вологдой. Какая злая ирония.
— Вам их жаль, Ирина Константиновна? — поднял бровь Белозерский.
— Нет, Александр Павлович. Их не жаль. Если только Акулину, — вздохнула я.
— Ее? — кажется, я изумила князя. — Смею напомнить, она до последнего молчала, что вы заперты в горящем флигеле.
— Я не сказала, что простила. Но по-человечески ее можно понять. Ах если бы Никифор не потерял голову, если бы он знал, что не он стал причиной смерти Коробкова, он мог бы отделаться мелочью. Как-никак всего лишь выполнял поручения хозяина. Что было бы на нем? Отделался бы куда меньшим. Но он дважды попытался убить меня…
— Самое нелепое, что Никифор по-прежнему считает именно вас причиной своих бед. И вот его наказание меня нисколько не печалит. Что до Акулины… Может, она и вправду ничего не ведала обо всем этом, и узнала, что сын в городе, только когда он явился к ней прятаться во время нашей облавы в Яру. А может, сын ее выгораживает.
— Кто же открыл ему окно в спальне Гавриловой?
— Говорит, что подбросил дохлого голубя на козырек под окном. Он как раз над входом. И Дуня открывала окно, чтобы скинуть пакость на лопату дворнику. Акулину за то, что не донесла на сына, закон не покарает. А вот Никифор… То, что после поджога он ушел, и смерти вы, Ирина Константиновна, избежали случайно, скорее всего, посчитают как оконченное преступление. Каторга. Без вариантов.
За окном становилось пасмурнее. Гостиная погружалась в длинные тени, отбрасываемые предметами, и я поднялась, чтобы зажечь свечи на столе.