— Что в Сорине? — рявкнул Аджерхан, едва дверь за Холсом закрылась.

Гентер Холс едва заметно скривился — эта привычка появлялась у него всякий раз, когда приходилось иметь дело с вождём. Этот вакхалийский самодур давно уже порядком ему надоел. Холсу приходилось разгребать ворох проблем, которые тот создавал одним своим существованием. Да, лорд знал, что Дамир тихо и методично травил Аджерхана и всех его наследников — но пока мальчишка не мешал большим делам, Холсу было всё равно. Однако то, что случилось в Сорине, выходило за все рамки.

— Дамир на данный момент находится в темнице. Ваша дочь и внуки…

— Плевать я на них хотел! — взревел Аджерхан, и голос его прокатился по комнате, как раскат грома над степью. — Как этот ублюдок мог проиграть?! Как он посмел всё разрушить?!

— Его брат, Эдир, вместе со своими сторонниками за одну ночь захватил власть. А на утро уже прошла коронация. Теперь Эдир Сойрэн — официальный и законный король Сорина. И, что примечательно, народ этому весьма рад.

Аджерхан тяжело дышал, уперевшись руками в край стола так, что костяшки побелели, а дерево тихо скрипнуло под напором. В его взгляде читалась не просто ярость — это была паника, смешанная с бессильной злобой, горькая и едкая, как дым от сырых дров.

Гентер Холс умолчал о главном: он прекрасно понимал, что в одиночку второй принц не смог бы провернуть подобное. Значит, у него были могущественные союзники. Кто? Кто помог совершить эту молниеносную революцию? Фринстан? Их войско стремительно двигалось к Сорину, но внезапно остановилось, едва корона легла на голову Эдира. В чём была их выгода? Лорд перебирал в голове варианты, но ни один не казался достаточно убедительным.

За дверью кабинета вдруг послышался резкий, тревожный шум — топот, крики. Лорд Холс нахмурился и резко обернулся, вся его привычная невозмутимость вмиг улетучилась.

— Вождь! — в кабинет ворвался один из вакхалийцев, задыхаясь от бега и страха. — На нас наступают!

В ту же секунду из позы Холса исчезла всякая расслабленность. Он напрягся, брови сошлись в жёсткую складку. Его разведка не докладывала ни о чём подобном. Кто осмелился? Неужели Эдир уже наносит ответный удар?

Аджерхан поднял налитые кровью глаза и уставился на вестника так, будто хотел прожечь в нём дыру одним взглядом.

— Кто? — процедил он тихо, и от этой тишины становилось страшнее, чем от крика.

— Мы… не знаем, — мужчина низко склонил голову и рухнул на колени, словно тяжесть собственного страха придавила его к полу. — Разведчики не успели ничего выяснить.

Аджерхан на мгновение прикрыл глаза, будто пытаясь удержать внутри себя бурю, готовую вырваться наружу. Но уже в следующее мгновение он с оглушительным рыком одним движением опрокинул тяжёлый стол. Дерево треснуло, предметы полетели на пол, звон разлетелся по комнате. Гентер Холс едва успел отскочить — его лишь задело краем столешницы.

Подскочив к мужчине, всё ещё стоявшему на коленях, Аджерхан ударил его — резко, жестоко, не сдерживаясь. Тот пошатнулся, из рассечённого лба потекла кровь, но он даже не попытался её стереть.

— Немедленно собирай воинов! Мы идём навстречу! — прорычал вождь, и в этом приказе не было ни капли сомнений — только слепая, яростная решимость броситься в бой, лишь бы не оставаться здесь, не чувствовать, как рушится его мир.

Оглушённый и потрясённый, вакхалиец, пошатываясь, поднялся. Кровь стекала по его лицу, но он не замечал её — только кивал, стараясь не встречаться взглядом с вождём, и, едва держась на ногах, вышел из кабинета.

Лорд Холс проводил его взглядом, а затем медленно провёл ладонью по лицу, стирая внезапную усталость. В голове чётко и холодно оформилась единственная мысль: обо всём нужно немедленно доложить королю Астарина. Слишком многое выходило из‑под контроля — и слишком многое теперь зависело от того, насколько быстро они успеют среагировать.

***

Войско Аджерхана застыло, словно вырезанное из камня, — ни движения, ни шёпота, только напряжённая тишина, в которой особенно громко звучало пофыркивание лошадей да редкие трели птиц. Первые лучи солнца едва коснулись земли, окрасив равнину в бледно‑золотые тона, и в этом утреннем свете неподвижные ряды воинов казались частью самого пейзажа — мрачной, неотвратимой, готовой сорваться в битву в любой миг.

Аджерхан стоял впереди, не отрывая взгляда от горизонта, будто пытался разглядеть в дрожащем воздухе очертания грядущей схватки. Там, за тонкой чертой, разделявшей пустоту и угрозу, прятался враг. И вот среди ровной линии горизонта проступили две тёмные фигуры — разведчики, отправленные им в предрассветной мгле, возвращались.

— Говори, — бросил вождь, не поворачивая головы, но в этом коротком слове прозвучала вся тяжесть ожидания.

Первый из разведчиков шагнул вперёд, дыхание его было чуть сбивчивым после скачки:

— Их лагерь сразу за тем холмом.

— Сколько их?

Второй разведчик позволил себе едва заметную усмешку, словно уже видел, как всё закончится:

— Не больше семи сотен, по числу палаток. Охрана скудная, почти пренебрежительная. Будто они и не ждут удара вовсе.

Аджерхан хмыкнул — звук вышел сухим, почти беззвучным, но в нём слышалось презрение. Глупцы. Явились на его землю горсткой смельчаков или безумцев, встали лагерем в месте, которое само по себе было ловушкой. Судьба уже поставила на них крест, оставалось лишь привести приговор в исполнение.

— Откуда они?

— По флагам — Сорин, — отозвался первый разведчик, голос его прозвучал ровно, без эмоций, будто он называл название далёкой деревни, а не имя врага.

— Хорошо. Впрочем, это уже не имеет значения, — Аджерхан чуть приподнял уголки губ в кривой, холодной улыбке. — Скоро их стяги будут валяться в пыли, а сами они пойдут на корм воронам.

Он мысленно обвёл взглядом местность: холмы сжимали вражеский лагерь в тесное кольцо — справа, слева, позади. Единственный путь к отступлению вёл прямо на остриё его клинков. Враг сам загнал себя в западню, даже не осознав этого. Не тактика, не расчёт — чистая, слепая удача для Аджерхана и приговор для них.

Вождь медленно поднял руку, и этот жест, простой и отточенный годами битв, пронёсся по рядам, словно дрожь по натянутой струне. В следующий миг над равниной раскатился его боевой клич — резкий, властный, древний, будто вырвавшийся из самой земли. И войско, ждавшее лишь этого знака, рванулось вперёд, сливаясь в единый поток стали и ярости, неудержимый, как лавина.

***

Всадники Аджерхана ворвались в лагерь, который казался ещё погружённым в сонную тишину — будто сама земля не успела проснуться от ночной дремы. В воздухе витал запах остывшего дыма и сырой парусины, а в предвкушении лёгкой победы вакхалийцы даже не заметили тревожной странности: ни часовых на постах, ни дозорных на холмах, ни хоть какого‑нибудь признака жизни.

Сорвав пару палаток, Аджерхан с грохотом обрушил их каркасы — и внутри не оказалось ничего, кроме пустых тюков и забытых одеял. Он спешился, и каждый его шаг по влажной траве звучал теперь как упрёк самому себе. Заглянув ещё в несколько шатров, он лишь крепче стискивал рукоять меча: лагерь был пуст. Ни следа воинов, ни намёка на стоянку — словно люди растаяли в предрассветном тумане.

И тогда понимание ударило его, как удар хлыста — с запозданием, но с беспощадной ясностью.

— Это ловушка… Уходим! — выкрикнул он, вскакивая в седло и разворачивая коня, но земля будто нарочно замедлила движение: копыта скользнули по росистой траве, и миг был упущен.

Откуда‑то из глубины долины поднялся нарастающий гул — не ветер, не звериный рёв, а тяжёлый, ровный гул тысяч шагов и лязга металла. Впереди, словно вырастая из самой земли, показалось войско, и над рядами взметнулись знамёна Сорина — алые, с чёрным соколом. Аджерхан резко скомандовал разворачиваться, чтобы обогнуть холм и вырваться из этой каменной чаши, но тут же услышал крик, от которого кровь заледенела в жилах:

— Там ещё одно войско!