— Всё будет хорошо, — тихо прошептала она, и в этих словах не было пустых обещаний — только вера, которую она изо всех сил старалась сделать крепкой, чтобы её хватило на двоих.

***

Нина бродила по полутёмной конюшне, бормоча себе под нос проклятия — тихие, яростные, сплетавшиеся в неразборчивую вязь слов. Она пыталась оседлать свою лошадь, но всё шло наперекосяк: то седло сползало вбок, то упряжь никак не хотела затягиваться, будто сама судьба дразнила её этой упрямой непослушностью. Бедная лошадь косилась на хозяйку шоколадным, почти обиженным взглядом, переминалась с ноги на ногу, но терпела — терпеливо и с достоинством, как умеют только благородные животные.

— Почему мне кажется, что слова «упёртая дура» относятся вовсе не к лошади? — прозвучал за спиной чуть насмешливый, но не злой голос Тавера.

В тот же миг седло, будто в подтверждение его слов, окончательно съехало в сторону и с глухим стуком рухнуло на землю, подняв лёгкое облачко пыли у ног Нины.

— Проклятье! — рыкнула она и, не сдержавшись, пнула упрямую вещь ногой.

Лошадь нервно забила копытом, будто хотела сказать: «Ну хватит уже!» Тавер тихо хмыкнул, мягко отодвинул Нину в сторону, поднял седло и принялся ловко, уверенно, без лишней суеты возиться с упряжью. У него всё получалось легко, будто само дело ложилось в руки, и уже через пару мгновений лошадь стояла готовая к дороге — спокойная, собранная, словно и не было всей этой суматохи.

Нина молча наблюдала за ним. Что-то в этих спокойных, уверенных движениях действовало на неё как тихая, невидимая вода, смывающая раздражение. Когда Тавер провёл ладонью по могучей шее лошади — медленно, ласково, по-хозяйски, — в груди у Нины вдруг шевельнулось что-то странное, тёплое и пугающее одновременно. Ей вдруг отчаянно захотелось почувствовать эту шершавую, сильную руку на своей коже — просто чтобы убедиться, что мир всё ещё твёрдый, настоящий, осязаемый. Испугавшись собственных мыслей, она резко встряхнула головой, прогоняя наваждение.

Тавер обернулся. Нина изо всех сил старалась выглядеть равнодушной, холодной, будто её вообще ничего не тревожит. Она молилась про себя, чтобы лицо не выдало ни одной из этих постыдных, сбивающих с толку мыслей.

— Почему ты так злишься? — спросил Тавер, не отводя взгляда. — Повелительница — взрослый человек. Она сама принимает решения. Под её властью — целые государства. И, прошу заметить, вполне процветающие. Ты что, не доверяешь ей?

— При чём здесь доверие? — резко бросила Нина, складывая руки на груди, словно этим жестом могла отгородиться не только от вопросов, но и от собственных чувств.

Весь её вид говорил: «Не лезь ко мне с разговорами, телохранитель». Но Тавер не отступил.

— И всё же? Почему?

Нина шумно выдохнула, опустила руки. Подойдя ближе, она положила ладонь рядом с рукой Тавера — на тёплую, гладкую шею лошади. Её рука рядом с его широкой, загрубевшей от битв и дорог ладонью казалась совсем маленькой, хрупкой, почти детской. И этот контраст неожиданно успокоил её, будто напомнил: рядом есть кто-то сильный, на кого можно опереться, даже если ты никогда в этом не признаешься.

— Ты говоришь: «Повелительница, управляющая государствами»… — проговорила она тихо, не глядя на Тавера. — Но для меня, для Феру, Сайса и Чоксо она значит куда больше. Она нам родная. Я до сих пор не знаю, почему в ту ночь не прошла мимо рабыни, сидевшей в темноте. Сколько их было до неё и сколько после… Но пройти мимо Анны я не смогла. И не понимаю, почему вообще заговорила с ней. Может, на то была воля богов? Может, они решили, что мы нужны друг другу? Так или иначе, это случилось. И когда я впервые заговорила с ней, я почувствовала родственную душу. Между нами возникла связь — крепкая, как стальной трос, который не разорвать. Любой из нас, не задумываясь, отдаст за неё жизнь. И она сделает то же самое ради нас. Мы волнуемся, переживаем, любим… Я люблю её. И потому мне невыносимо видеть, как она, гонясь за своей целью, теряет собственное счастье. Меня злит, что она всегда думает о ком-то другом, а не о себе. Злит, что, следуя этой своей клятве, она в конце концов потеряет себя… И вот в такие минуты я правда жалею, что в ту ночь не прошла мимо!

— Ты так не думаешь. И никогда не жалела, — вклинился в их разговор спокойный, чуть усталый голос Сайса.

Они оба обернулись. Сайс стоял в проёме двери, прислонившись плечом к деревянной балке. В его взгляде не было осуждения — только тихая, выстраданная мудрость человека, который слишком многое видел и потому не спешил судить чужие чувства.

Нина резко отпрянула от Тавера — так стремительно, будто сама испугалась той близости, что на мгновение возникла между ними. Для Тавера это стало тихим, почти незаметным разочарованием — он лишь чуть заметно нахмурился, но ничего не сказал. Сайс тем временем подошёл к лошадям Анны и Ферухе и принялся деловито готовить их к выезду: проверял подпруги, ощупывал ремни, будто искал в этих простых, механических движениях опору, чтобы не выдать, сколько всего крутится у него в голове.

— А ты откуда знаешь? — буркнула Нина, снова складывая руки на груди — этот жест уже стал для неё чем-то вроде доспеха.

— Знаю, и всё, — спокойно ответил Сайс, не поднимая глаз, будто и так было ясно, что спорить тут бесполезно. — Как знаю и то, что, несмотря на все свои крики, ты не повернёшь назад, а поедешь с нами.

— Ещё чего! — фыркнула она, но в этом фырканье уже не было прежней злости — скорее, упрямая попытка удержать хоть какую-то броню между собой и правдой, которую все и так видели.

Сайс закончил с лошадьми и обернулся. В его взгляде не было ни насмешки, ни упрёка — только усталость человека, который слишком много знает и потому не хочет лишний раз ранить словами.

— Я волнуюсь об Анне не меньше твоего, — произнёс он ровно, но в этой ровности слышалась тяжесть. — Как лекарь я против её затеи. Ей нужен покой, хорошее питание, отдых и как можно меньше стресса. Но как её близкий друг, почти брат, я поддержу её во всём.

— Ну конечно, — снова фыркнула Нина, но теперь в этом звуке сквозила не злость, а скорее обида на саму невозможность всё исправить.

— Не нужно осуждать и винить, — продолжил Сайс и направился к своей лошади, но на полпути снова остановился, будто слова не давали ему просто уйти в привычную рутину. — Хорошенько подумай: почему она не хочет возвращаться? Не потому ли, что в первую её беременность её отравили? Она потеряла дитя и сама едва не умерла.

— Такого больше не повторится, — тут же отозвалась Нина, выпалила эти слова, как щит, но в голосе не было той твёрдой уверенности, которую ей хотелось бы слышать самой. Как бы она ни отрицала, как бы ни клялась, что теперь всё будет иначе, риск всегда будет висеть над Анной, как остриё над натянутой нитью. Таков удел тех, кто стоит у власти — их бремя, их плата за большую силу.

— Как бы мы ни старались уберечь её от всех невзгод, самый страшный враг всегда будет оставаться рядом с ней, — Сайс снова обернулся к Нине и коснулся пальцем виска, словно показывая, где прячется настоящая опасность. — Этот враг живёт здесь. Это страх. Порой он бывает самым сильным и самым опасным из всех возможных врагов. Я был тем, кто нашёл её тогда… лежащую на полу, в луже собственной крови… Я понимаю и даже разделяю её страх.

Лекарь ненадолго замолчал, и тишина в конюшне стала густой, почти осязаемой. Нина и Тавер тоже хранили молчание. Тавер знал о той трагедии лишь по рассказам — в тот момент его ещё не было в Аркахалле, и потому он не мог ни добавить, ни опровергнуть, ни даже по-настоящему прочувствовать всю глубину той боли. Ему оставалось только стоять и слушать, чувствуя себя одновременно лишним и отчаянно нужным.

— К чему я веду, — Сайс встряхнул головой, словно сбрасывая с себя тяжёлые воспоминания, и голос его снова стал ровным, деловым, но от этого не менее искренним. — Вместо того чтобы сейчас ругаться с ней и выводить на негативные эмоции, лучше поддержать и помочь. Я не говорю, что нужно слепо следовать за ней в огонь. Но быть рядом и мягко, осторожно прикрыть, когда станет слишком жарко, — это мы точно в силах.