Ардэн с силой сжал поводья — так, что побелели пальцы, а конь под ним недовольно фыркнул, почувствовав напряжение хозяина.

— Где Дэниз? — резко спросил он, и в голосе прозвучала сталь.

— Он на окраине столицы. Там… там тоже конфликт, он уехал разбираться лично, оставил с Анной стражей…

— Он оставил её одну?! — зарычал Ардэн, и в этом рыке прозвучала такая ярость, что девушки испуганно отшатнулись назад. Нина могла поклясться, что впервые видела своего давнего друга таким — лицо исказилось от гнева, глаза сверкнули, как молнии перед бурей.

Не теряя ни секунды, Ардэн молнией взлетел обратно в седло. Его движения были быстрыми, отточенными, лишёнными всякой суеты — только холодная решимость. Он резко обернулся к своим воинам и подал знак: короткий, чёткий жест рукой, и те мгновенно приготовились к выезду.

— Где? — коротко бросил он, уже разворачивая коня.

— Северная дорога к главному храму! — быстро отчиталась Нина. Последние слова она прокричала ему в спину — Ардэн уже пришпорил коня, и тот рванул вперёд, поднимая клубы пыли.

Воины последовали за ним — грохот копыт эхом разнёсся по двору, звон металла, ржание лошадей.

Девушки остались стоять во дворе, среди клубов пыли, поднятых копытами воинов. Обе затаили дыхание, вцепившись друг в друга, в надежде, что помощь подоспеет вовремя и дорогой для них человек вернётся к ним в добром здравии. Солнце, ещё недавно такое яркое, вдруг показалось им холодным и равнодушным, а тени — слишком длинными и зловещими.

Ферухе сжала руку Нины так крепко, что костяшки побелели.

— Помоги ей, Рохан, — прошептала она, глядя вслед исчезающему отряду. — Убереги нашу Повелительницу.

***

Анну и её стражей теснили в угол — медленно, методично, словно загоняя зверя в ловушку. Нападающих было в три раза больше, и, будь её воины сколь угодно искусны в бою, количество всё равно играло свою зловещую роль. Каждый шаг назад отнимал последние крохи надежды, каждый взмах меча врагов приближал неизбежное.

Когда последний из стражей пал — Баал, с мечом в руке и взглядом, всё ещё обращённым к госпоже, — Анна поняла: спасения ждать неоткуда. Спиной она упиралась в шершавую каменную стену, холодную и безжалостную. Вокруг — глухие стены домов, слепые окна, мёртвая тишина. Даже если закричать, вряд ли кто‑то услышит и придёт на помощь. Город словно затаил дыхание, наблюдая за этой сценой из‑за закрытых ставен.

Нападающие, лишившись последних препятствий, расслабились. Они расхаживали перед Анной, гадко улыбаясь, демонстративно раскачивая мечами — то один, то другой, будто дразня. Их движения напоминали игру котов с загнанной мышкой перед последним прыжком: они наслаждались страхом, предвкушали момент, когда жертва сломается.

— Ваши люди мертвы, — язвительно, по слогам проговорил предводитель этой шайки. — Думаю, вы уже догадались, что вас ждёт та же участь. Верно? По‑ве‑ли‑тель‑ни‑ца…

В отличие от остальных, его лицо было спрятано под чёрной маской — грубой, кожаной, с прорезями для глаз. Голос из‑за ткани звучал глухо и незнакомо, искажённо, словно доносился из‑под воды. Анна вдруг поймала себя на мысли, что будет жаль не узнать, от чьей руки она умрёт. Кто этот человек? Что им движет? Ненависть? Жажда наживы? Или просто слепая жестокость?

— Было бы неплохо перед этим хорошенько повеселиться, — бросил кто‑то из толпы, и остальные поддержали его хриплым смехом. — Интересно узнать, что скрыто под этими тряпками…

Посыпались грязные шутки — такие, какие Анне уже доводилось слышать во времена пребывания в доме работорговца. Те слова, что резали глубже любого клинка, будили в памяти тёмные воспоминания, но она не позволила им сломить себя.

— Но мне несколько раз повторили, что если я сделаю это, то гонорар урежут, — продолжил наёмник, нарочито растягивая слова. — А что я люблю больше девушек? Деньги, конечно.

Его люди снова рассмеялись — грубо, хрипло, с удовольствием.

Анна наблюдала за ними. Если они надеялись увидеть её слёзы или услышать мольбы о пощаде — они ошиблись. Она умрёт с гордо поднятой головой, глядя в глаза смерти без страха.

— Сочувствую вашему горю, — холодно бросила Анна, имея в виду угрозы об урезанном гонораре. Её голос прозвучал ровно, почти насмешливо.

Предводитель остановился и внимательно посмотрел на неё. Поведение Анны ему явно не нравилось. Даже не видя его лица, она могла поклясться, что он недовольно хмурится и поджимает губы под маской. В его позе появилась напряжённость, в движениях — резкость.

— Прощай, Повелительница, — бросил он в следующую секунду и замахнулся мечом.

Лезвие сверкнуло в угасающем свете дня — стремительно, неотвратимо. Анна сжала кулаки, приготовившись к боли. Она хотела быть храброй, смотреть смерти в лицо — но в последнюю секунду всё же не выдержала и закрыла глаза. Ресницы дрогнули, дыхание замерло. Прошла секунда, вторая… Боли не было. Вместо неё слух Анны тронул чей‑то хрип — короткий, задушенный, полный муки.

Девушка резко открыла глаза — и перед ней предстала картина, от которой кровь застыла в жилах. Прямо перед ней, раскинув руки в стороны, стояла женщина. Её лицо исказилось от боли, губы дрожали, а в глазах читалось последнее усилие — усилие защитить. Откуда она взялась? Когда успела подбежать? Анна не знала. Единственное, что она поняла в этот миг: эта женщина приняла на себя удар, предназначенный ей.

Женщина стала падать — медленно, словно время замедлилось. Анна инстинктивно рванулась вперёд, подхватила её, не дав рухнуть на пыльную брусчатку. Вес тела оказался неожиданно лёгким — будто жизнь уже наполовину покинула эту женщину. Ругань наёмника, яростная и злобная, прошла мимо ушей Повелительницы. Она смотрела только на лицо той, кто принял за неё смерть.

Анна вспомнила её. Видела много раз в храме Рохана — женщина молилась у алтаря, склоняла голову перед статуей, подавала милостыню нищим у ворот. Но имени её Анна не знала. Теперь оно так и останется тайной.

Незнакомка взяла Анну за рукав платья и попыталась что‑то сказать. Её губы шевелились, силясь вытолкнуть слова, но из горла послышался лишь хрип — булькающий, страшный. Потом звук затих совсем. Глаза женщины медленно закрылись, рука безвольно упала на землю, оставив на ткани платья тёмное пятно крови.

Анна широко распахнутыми глазами смотрела на уже мёртвую женщину в своих руках. В груди что‑то оборвалось — не просто горе, а острая, разрывающая боль вины. Она чувствовала себя так, будто её оглушили ударом в висок. Всё происходящее виделось словно через мутное стекло: размытые фигуры, приглушённые звуки, искажённые лица.

И тут она услышала топот ног, крики — не злобные, а яростные, полные праведного гнева. На напавших на неё убийц отовсюду хлынули люди. Простые горожане, рабочие, ремесленники — те, кого она считала тихими и покорными. У них не было оружия, но они шли в бой. В руках держали кто что: сковороду, тяжёлую и чугунную, палку с зазубринами, метлу с обломанными прутьями, обломок забора, ржавый серп. Их лица были искажены решимостью — не страхом, а гневом, годами копившимся в душах.

Рядом с Повелительницей встал молодой парнишка — лет тринадцати, не больше. Простая одежда из грубой ткани, стоптанные башмаки, в глазах — недетская твёрдость. На шее, чуть ниже линии волос, виднелся старый, давно затянувшийся, но оставшийся на всю жизнь шрам от рабского ошейника. Он протянул руку к Анне.

— Повелительница, уходите! — воскликнул мальчик, и голос его дрожал не от страха, а от напряжения.

Анна всё ещё пребывала в каком‑то оцепенении. Смерть женщины выбила её из колеи, лишила опоры. Она чувствовала себя потерянной, оглушённой, будто мир вокруг вдруг перестал подчиняться законам реальности.

— Повелительница! — снова воскликнул мальчишка, на этот раз громче, настойчивее. — Сюда! Быстрее!

Его голос прорвался сквозь пелену шока. Анна с трудом перевела взгляд с безжизненного лица женщины на лицо мальчика. В его глазах она увидела то, чего не ожидала: не мольбу, а приказ. И в этом приказе читалась вера — вера в неё, в Повелительницу, которая должна жить, чтобы вести их вперёд.