Анна тоже вспомнила тот день — ярко, до мельчайших деталей. Тогда, не иначе как по велению богов, она увидела Сайса в торговой лавке с посудой. Сейчас, глядя на этого молодого крепкого мужчину, в нём бы никто не узнал того измученного, израненного и худого мальчишку, каким она забрала его у хозяина лавки.

— Всё не так уж красиво, как выглядит, — честно созналась Анна. — Я знала Сайса. Когда‑то он вместе со своей бабушкой сильно помог мне и моему другу. Поэтому я просто не могла остаться в стороне.

— Не нужно, — покачал головой Эманель. — Ты сделала бы это, будь там даже незнакомый тебе человек. Это было видно по твоему взгляду. По тому огню, который пылал в твоих глазах. И ведь не даром в ту же ночь твой страж отправился в бараки рабов, а на следующий день ты лично уже была там.

Вот теперь ему удалось сильно удивить Анну. Она широко распахнула глаза — на мгновение маска спокойствия дала трещину, — но тут же быстро взяла себя в руки и стала совершенно спокойна, лишь пальцы чуть крепче сжали край стола.

— Неужели наследник Хорты следил за мной? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Каюсь, было такое дело, — кивнул мужчина, и в его улыбке промелькнула лёгкая виноватость. — Просто мне не хотелось, чтобы та храбрая малышка пострадала по собственной глупости. Возможно, именно этим простая девушка Анна и смогла меня покорить. С тех пор я очень внимательно следил за тобой. И ни капли не удивился, и искренне был рад, когда ты стала тем, кем являешься сейчас. И… мне жаль твоего ребёнка.

На это Анна ничего не ответила. Честно говоря, не такого она ожидала. Она подозрительно посмотрела на сидящего перед ней мужчину — но не с гневом, а с растерянностью, которую тут же постаралась скрыть. В груди что‑то дрогнуло: впервые за долгое время кто‑то говорил с ней так открыто, без масок и уловок. И от этого становилось одновременно тревожно и… приятно.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу. За окном шелестели листья, а свеча на столе едва заметно колебалась, отбрасывая танцующие тени на стены. Анна глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Значит, ты следил за мной всё это время? — наконец произнесла она, и в голосе её прозвучала не угроза, а скорее удивление и попытка осознать услышанное.

Эманель не отвёл взгляда.

— Следил, — подтвердил он просто. — И ни разу не пожалел об этом.

— Знаю, что это выглядит весьма подозрительно, — Эманель снова откинулся на спинку кресла, и на мгновение в его позе проступила та же непринуждённая небрежность, что и раньше. Но взгляд, обращённый в никуда, выдавал глубину воспоминаний. — Но моё желание о дружбе между нами — оно искреннее и исходит от самого сердца. Чтобы поверить в это, я немного расскажу о себе.

Он сделал паузу, словно взвешивая, с чего начать. Свеча на столе чуть колыхнулась, бросив трепетный отблеск на его лицо — на мгновение тени подчеркнули резкость скул, глубину глазниц.

— Я — сын короля Хортии и его второй супруги, Мирель. Она покорила сердце короля с первого взгляда. Его отношения с первой супругой давно были на грани. После нескольких неудачных беременностей, после странной смерти трёх дочерей король берёг и опекал Мирель, которая забеременела. Он держал её в отдалённом дворце — никто не имел права туда войти, кроме него и нескольких доверенных лиц.

Эманель сжал пальцы в замок, и Анна заметила, как побелели костяшки.

— Когда Мирель родила, ребёнка якобы похитили. И до самых своих последних дней король утверждал, что так и было. Хотя на самом деле… меня просто отдали на воспитание служанкам. Воспитывали как одного из мальчиков‑лакеев.

Он помолчал, затем поднял глаза на Анну — в них читалась горькая усмешка.

— И знаешь, почему я всё это вспоминаю? Потому что Мирель, моя мать, была рабыней. Её продали за долги и выставили на торги на рынке Оттаморы. Думаю, ты не понаслышке знаешь, что это такое.

Анна невольно кивнула. Да, она знала. Слишком хорошо знала. Но Эманель был прав: она нашла в себе силы жить дальше. Правда, не сказала бы ему, что двигало ею тогда — жгучее желание мести, которое, словно раскалённый клинок, жгло изнутри.

— К сожалению, моя мать оказалась не такой сильной, как ты, — продолжил Эманель тихо. — Пребывание в рабстве сказалось на её ментальном здоровье. Скажем так, я редко видел в бормотавшей что‑то под нос и раскачивающейся из стороны в сторону девушке мать. В редкие моменты разум возвращался к ней, и она могла признать во мне своего ребёнка. Эти моменты стали одними из самых ярких в моём детстве. Но их было так мало…

Анна не могла не согласиться. Она действительно понимала эту девушку как никто другой. В груди защемило — воспоминание о собственных унижениях, о цепях, которые когда‑то сковывали не только тело, но и дух, на мгновение обожгло её. Она сама не заметила, как сильно сжала подлокотники кресла и подалась вперёд, словно пытаясь приблизиться к чужой боли, разделить её.

— Мне было четырнадцать, когда я узнал правду о своём происхождении, — продолжил мужчина, и голос его зазвучал жёстче, твёрже. — Старый король, наверное, никогда даже и представить не мог, что его схватит за горло собственный сын. Тогда в Хорте отменили рабство, а я дал себе слово, что когда‑то сотру с лица земли и всю Оттамору. Кстати, твоя идея с рабством выше всяких похвал. Я тогда до такого додуматься не смог.

Взгляд зелёных глаз снова упёрся в Анну — прямой, открытый, без тени лукавства. Странно, но почему‑то она чувствовала, что может ему довериться. В этом взгляде не было ни расчёта, ни игры — только искренность, выкованная годами боли и борьбы.

«Если настанет момент, когда я пожалею об этом доверии, — мелькнуло в голове у Анны, — тогда я найду в себе силы и заставлю его за всё заплатить». Но сейчас, в этот миг, она вдруг осознала, что впервые за долгое время говорит с кем‑то без масок, без дипломатических уловок — как человек с человеком.

В комнате повисла тишина, наполненная дыханием прошлого. За окном догорал закат, окрашивая небо в багряные тона. Эманель слегка наклонился вперёд, и в его глазах Анна увидела отражение собственных мыслей — тех, что редко позволяла себе озвучивать даже в самых сокровенных мечтах.

— Ты понимаешь, о чём я говорю, Анна? — тихо спросил он.

Она медленно кивнула.

— Понимаю, — ответила она так же тихо. — И, кажется, начинаю верить.

***

В тот вечер Повелительница говорила с королём Хорты едва ли не до рассвета. Пламя свечи, уже давно склонившееся к финалу своего пути, бросало дрожащие блики на стены, очерчивая причудливые тени, которые, казалось, тоже прислушивались к разговору.

Кто‑то мог бы удивиться, узнав, что Эманель оказался таким интересным собеседником — умным, проницательным, с острым чувством юмора и глубоким пониманием жизни. Но ещё больше поразило Анну то, как во многом их мнения и взгляды совпадали: они одинаково видели проблемы своих народов, одинаково мечтали о справедливом устройстве мира, одинаково понимали цену свободы и ответственности.

Они говорили о политике, о торговле, о рабстве и его последствиях, о том, как выстроить систему, которая не будет калечить души. Обсуждали образование, развитие ремёсел, укрепление границ — и всё это переплеталось с личными историями, воспоминаниями, откровениями.

Тогда же они договорились: будут стараться и стремиться сделать всё для развития своих стран и поддержания дружбы между ними. Не просто формального союза, скреплённого пергаментами и печатями, а настоящей, живой связи — основанной на доверии, взаимопонимании и общей цели.

Когда Эманель так же тихо и незаметно покинул покои Анны, она ещё долго стояла у окна, глядя на дверь, за которой только что исчез силуэт короля. В голове снова и снова прокручивались фрагменты разговора — слова, интонации, взгляды, паузы. Одна мысль, зацепившаяся где‑то на краю сознания, не давала покоя, свербила, не позволяла расслабиться.

Даже когда она, под громкое ворчание Ферухе («Светлейшая, вы опять не спите? Да сколько можно!»), наконец легла в постель, мысль не отпускала. Она крутилась, ворочалась, цеплялась за воспоминания, подбрасывала новые вопросы.