Именно в этот миг в комнату влетела Нина.

— Теперь я хочу услышать всё — и в мельчайших подробностях! — с порога заявила она, стремительно приближаясь.

Её взгляд тут же впился в лицо Анны, и в нём мгновенно вспыхнула ярость.

— Вот ведь змея… Эта Бильшияр совсем озверела! Но ничего, когда‑нибудь она за всё поплатится.

Нина обняла Анну за плечи, притянула к себе. И тогда слёзы, долго сдерживаемые, наконец прорвались — тихо, без всхлипов, просто катясь по щекам, оставляя влажные дорожки.

Стараясь держаться, Анна начала рассказывать — про вызов к старшей наложнице, про боль, про унижение, про разговор с Одашем. Слова лились неровно, то застревая в горле, то вырываясь потоком, словно прорвавшая плотину вода.

— Видимо, ты была права. Зря я понадеялась на него, — выдохнула она наконец, завершив рассказ.

К этому моменту они уже переместились на софу. Анна прижалась к подруге, положила голову на её плечо. Нина успокаивающе гладила её по плечам, по спине — мягко, бережно, как гладят испуганного ребёнка.

— А вот я теперь так не думаю, — вдруг произнесла Нина.

Анна повернула голову, вопросительно взглянув на подругу.

— В саду я увидела настоящего мужчину рода Баладжар. Пусть сейчас он ещё слаб, но в нём точно течёт кровь его отца. И даже всеми любимый Магнеш уступает ему в этом. Но самое главное знаешь что? Изменить его способна только ты.

— Нет, Нина, ты не слышала, что он говорил… и как, — Анна отстранилась, в её голосе звучала горечь. — Он сам не верит в себя.

Нина не ответила. Просто продолжила обнимать подругу, нежно поглаживая её по волосам — так, словно хотела забрать всю боль, всю горечь, все сомнения.

И в этот миг за дверью раздался голос Ферухе — чёткий, взволнованный:

— Мензин Одаш Баладжар!

Анна резко обернулась к Нине, в глазах — немой вопрос. Но наложница лишь улыбнулась — тихо, уверенно, и беззвучно, одними губами прошептала: «Только ты».

В тот же миг двери распахнулись. В проёме возник Одаш — хмурый, но с той новой, непривычной твёрдостью во взгляде, которую Анна прежде в нём не видела.

Девушки склонились в почтительном приветствии. Одаш шагнул внутрь — уверенно, решительно, будто каждый шаг был теперь взвешен и осмыслен. Его взгляд сразу нашёл Анну; казалось, он вовсе не заметил Нину.

Та, не теряя времени, скользнула к двери — тихо, незаметно, словно тень. Лишь на миг задержалась у выхода, бросив на подругу ободряющий взгляд, и исчезла.

— Господин, — тихо произнесла Анна, выпрямляясь.

И тут её взгляд упал на его руку.

Костяшки пальцев — разбиты, в рваных ранах запеклась кровь, а с кончиков пальцев неторопливо, капля за каплей, стекала алая нить, оставляя на полу тёмные пятнышки.

— Ваша рука! — вырвалось у Анны, и голос её дрогнул от внезапного испуга.

Одаш медленно опустил взгляд, словно только сейчас осознавая, что с рукой что‑то не так. Он смотрел на кровь — будто видел её впервые.

Анна не раздумывала. Шагнула к нему, осторожно, но твёрдо взяла его ладонь в свои руки. Кожа его была горячей, шершавой, а раны — свежими, злыми.

— Рану нужно срочно обработать. Ферухе! — её голос прозвучал резко, властно.

Служанка тут же появилась в дверях, словно ждала за порогом.

— Скорее бинты и воду! — приказала Анна.

Ферухе кивнула — коротко, деловито — и исчезла так же стремительно, как появилась.

— Не нужно, Анна, — тихо, почти умоляюще произнёс Одаш. Но в его голосе уже не было силы, чтобы возражать всерьёз.

Анна проигнорировала его слова. Взяла его за руку — бережно, но непреклонно — и подвела к софе, где ещё недавно они сидели с Ниной. С лёгким нажимом заставила его опуститься.

Сама опустилась перед ним на колени.

Внимательно, почти трепетно, осмотрела раны. Костяшки пальцев были сбиты до мяса, кое‑где виднелись мелкие порезы — а в одном месте, как ей показалось, блеснул крошечный осколок стекла.

Ферухе вернулась с подносом. На нём — большая чаша с чистой водой, белые тряпицы, флаконы с прозрачными жидкостями и баночки с густыми мазями.

— Поставь сюда. Спасибо, — кивнула Анна, не отрывая взгляда от раны.

И принялась за работу.

Осторожно, едва касаясь, Анна промывала рану. Каждое движение — выверено, бережно, словно она боялась причинить лишнюю боль. Но дело было не только в осторожности: в рассечённых костяшках таился осколок — крохотный, коварный, — и ей пришлось потрудиться, чтобы извлечь его, а затем вглядеться повнимательнее — не осталось ли ещё одного.

Ферухе молча унесла чашу с окрашенной в алый водой. Анна взяла флакон со резко пахнущей спиртовой жидкостью. На мгновение она замерла, представив, как это должно жечь, и невольно подула на ранку — так, как делала её мама в детстве, когда лечила разбитые коленки.

Одаш не издал ни звука. Ни стона, ни вздоха. Анна время от времени бросала на него осторожные взгляды, но он словно пребывал в другом мире. Взгляд его был устремлён на собственную руку, а лицо оставалось бесстрастным — будто всё происходящее его не касалось.

Она отставила флакон и взяла мазь. И вдруг поймала себя на странной мысли: эта мазь пахла куда приятнее той бурой жижи, которой ей самой обрабатывали раны. В груди шевельнулась горькая усмешка.

Пока она занималась перевязкой, в памяти всплыло другое лицо — Чоксо. Именно ему она впервые в жизни обрабатывала раны, не имея ни опыта, ни знаний. Но тогда рядом были Зейна и Сайс — люди, научившие её этому нехитрому искусству выживания. Анна мысленно поблагодарила богов за то, что свели её с ними. Где они сейчас? Всё ли с ними хорошо?

Закончив с мазью, она взяла бинты.

— Может ли ваша рабыня поинтересоваться, где и как вы получили эту рану? — спросила она, аккуратно обматывая ладонь.

— Не называй себя так, — вдруг резко произнёс Одаш.

Анна подняла на него удивлённый взгляд.

— Не называй себя рабыней. Ты не рабыня. Не для меня точно…

— Господин мой… — начала она, но он перебил.

— И ты права. Я — наследник трона, хоть и забыл об этом. Я хочу измениться. Стать достойным тебя. Но… я не знаю, как это сделать. Когда Магнеша обучали, мне втолковывали, что я никчёмный. Я не знаю как, но сделаю всё, чтобы вернуть то, что принадлежит мне по праву. Я прошу лишь об одном — чтобы ты снова поверила в меня.

— Господин мой, — Анна улыбнулась и взяла его руки в свои, — я всегда верила и верю в вас. Вы займете своё место. И я помогу вам в этом.

— Ты? — в его взгляде мелькнуло недоверие, смешанное с робкой надеждой.

Анна лишь кивнула, не скрывая тёплой, уверенной улыбки.

— Вы примете мою помощь?

Вместо ответа Одаш склонился к ней. Его губы коснулись её губ — нежно, почти трепетно. Поцелуй был приятным, тёплым, но…

Когда Анна закрыла глаза, перед ней возник совсем другой образ. Другой мужчина. Другие глаза. Другое прикосновение.

И это осознание обожгло её изнутри — тихо, незаметно, но неотвратимо.

***

— Ты сможешь достать всё это? — тихо спросила Анна, вглядываясь в лицо Нины, словно пытаясь прочесть в нём ответ раньше, чем прозвучат слова.

— Достану, конечно. Но на это уйдёт некоторое время, — уверенно ответила наложница, и в её взгляде мелькнула та самая решимость, за которую Анна так ценила подругу.

Время медленно приближалось к полудню. Утренний свет, пробивавшийся сквозь резные ставни, ложился на лицо Анны, когда она проснулась в объятиях Одаша. В памяти тут же вспыхнул их вчерашний разговор — и сердце ёкнуло от робкой надежды.

Её план сдвинулся с мёртвой точки. Ей удалось — пусть едва‑едва — пробудить в Одаше искру. Ту самую, что могла разгореться в пламя. Это уже было немало.

Утром она попросила его хранить их разговор в тайне.

— Пусть до вечера все останется между нами, — сказала она. — На все вопросы я отвечу сама.

И вот теперь, когда они с Ниной сидели в её покоях, дверь резко распахнулась — и в комнату влетела раскрасневшаяся Ферухе. Её глаза горели от волнения, а дыхание было прерывистым, будто она бежала через весь гарем.