— Господин мой! — голос Бильшияр взлетел, звеня от негодования, но тут же оборвался под тяжёлым, хмурым взглядом Джихиньяра. Она сглотнула, сжав губы в тонкую линию, и умолкла, словно птица, которой резко подрезали крылья.

— Что же, дети мои, я вас покину. Нужно как можно скорее начать приготовления к празднику, — произнесла Садише с холодной грацией. Её слова звучали не как прощание, а как окончательный вердикт.

Она склонила голову перед Повелителем — едва заметный, но исполненный достоинства жест — и плавно направилась к выходу. Шёпот шёлковых одежд растворился в тишине, оставив после себя лишь напряжение, густое, как туман.

Бильшияр проводила махирад взглядом, полным яда. Её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а в глазах вспыхнули искры бессильной ярости. Затем она вновь обратила взор на Повелителя — взгляд её был острым, почти обвинительным.

— Господин мой, неужели ты допустишь такое? — в её голосе снова зазвучали звенящие ноты возмущения. — Она унизила нас перед всем двором! Ты позволишь ей решать судьбу нашего сына?

Джихиньяр тяжело вздохнул. Он откинулся на спинку кресла, и в его позе читалась не столько власть, сколько усталость — тяжёлая, всепоглощающая.

— А что мне остаётся делать? — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте слышалась горечь. — Она совершенно права. Половина моего совета всё ещё верна ей. Одно её слово — и начнётся восстание. Они будут настаивать на том, чтобы Одаш остался моим истинным наследником. Закон здесь на его стороне.

Бильшияр молчала. В её глазах плескалась буря — смесь гнева, обиды и упрямой решимости. Она медленно поднялась, её фигура в роскошном платье казалась высеченной из чёрного мрамора.

— Это мы ещё посмотрим, — прошептала она, и в этих словах не было ни тени смирения. Лишь холодная, затаённая угроза.

Джихиньяр не ответил. Он лишь смотрел перед собой, будто сквозь стены дворца видя далёкое будущее, в котором ему предстояло балансировать между долгом, любовью и властью.

***

Анна сидела в уединённой беседке у реки — своём тайном убежище, которое она обнаружила совсем недавно во время блужданий по дворцовому саду. Это место, спрятанное среди густых зарослей и раскидистых деревьев, стало для неё островком покоя. Здесь, вдали от суеты гарема, можно было вдохнуть прохладный воздух, напоённый речной свежестью, и прислушаться к тихому плеску волн, убаюкивающему, словно колыбельная.

В руках у Анны был новый наряд госпожи — Нина поручила ей украсить его бисером. В гареме царили духота и шум, а здесь, у воды, царили тишина и прохлада. Девушка сосредоточенно вышивала, а из её уст лилась старая песенка — та самая, которую когда‑то напевала ей мать. Мелодия, нежная и чуть грустная, растворялась в шелесте листвы.

— У тебя красивый голос, — раздался вдруг голос, заставив Анну вздрогнуть.

Она подняла глаза и увидела перед собой Магнеша. Младший сын Повелителя стоял, освещённый лучами солнца, пробивающимися сквозь листву. Анна мгновенно вскочила и склонилась в почтительном поклоне.

— О, не нужно поклонов, — поспешно произнёс Магнеш, смягчая тон. — Я напугал тебя?

— Нет, мензин, — ответила девушка, не поднимая глаз.

Магнеш внимательно разглядывал её. Он заметил эту девушку ещё в тот день, когда во дворец вернулся Одаш. Маленькая, хрупкая, она казалась почти незаметной — но что‑то в её облике приковало его взгляд. Даже когда все внимание было приковано к гостям из Вакхалии, он не мог оторвать глаз от неё — от той, что подавала вино с грацией тени.

А потом он увидел, как она, пошатываясь, вышла из зала. Что‑то внутри него — необъяснимое, властное — заставило последовать за ней. И там, в сумраке сада, он впервые разглядел её лицо.

Воспоминание о том мгновении вспыхнуло перед глазами, и Магнеш на миг прикрыл их, пытаясь унять бурю чувств, всколыхнувшуюся в душе. Тот взгляд, те черты, та сцена в купальнях… Всё это слилось в один яркий, обжигающий образ, который он не мог изгнать из памяти.

— Нет, мензин, — донёсся до него тихий голос Анны.

Он жестом дал понять, чтобы она продолжала своё занятие. Девушка опустилась на скамью, взяла в руки платье и сделала пару стежков. Но вскоре, почувствовав на себе пристальный взгляд, вновь подняла глаза.

— Это платье моей госпожи, — зачем‑то пояснила она, словно оправдываясь.

Магнеш кивнул, принимая её слова без вопросов. А затем, к её удивлению, произнёс:

— Ты не против, если я побуду здесь?

Анна не смогла скрыть изумления. В её глазах мелькнуло недоумение, смешанное с лёгким испугом.

— Разве может рабыня запретить господину? — тихо ответила она, и в её голосе прозвучала не покорность, а скорее тихая печаль.

Магнеш недовольно поджал губы, словно сдерживая рвущееся наружу раздражение. Но тут же, словно передумав, мягко произнёс:

— Тогда ты можешь заниматься своим делом, а я просто посижу здесь.

С этими словами он непринуждённо опустился на бортик беседки, спиной прислонившись к резной стойке. Устроившись поудобнее, мензин скрестил руки на груди, прикрыл глаза — и в его позе мгновенно проявилось что‑то почти домашнее, умиротворённое.

Анна замерла, не зная, как себя вести. Она осторожно подняла взгляд на молодого господина: его лицо, расслабленное и спокойное, казалось, действительно погрузилось в дремоту. После недолгой внутренней борьбы девушка пожала плечами и вернулась к вышиванию.

Сначала она то и дело бросала на Магнеша осторожные, испытывающие взгляды — словно проверяла, не притворство ли это. Но его поза не менялась, дыхание оставалось ровным, и вскоре Анна попросту забыла о его присутствии. Пальцы её, ловкие и привычные к тонкой работе, легко порхали над тканью, вырисовывая причудливый узор из яркого, переливающегося бисера.

Ветер ласково щекотал кожу, вода тихо шумела, убаюкивая, а в душе самой Анны медленно расцветала давно забытая мелодия. Не осознавая того, она снова начала напевать — тихо, едва слышно, но с той искренностью, которая рождается лишь тогда, когда человек полностью погружён в своё занятие.

Последний стежок совпал с последними словами песни. Анна подняла ткань на вытянутых руках, любуясь игрой света на бисерных узорах. В этот миг…

— Красивая песня. О чём она? — голос Магнеша прозвучал неожиданно, но без резкости, мягко, почти нежно.

Анна вздрогнула, рука непроизвольно дёрнулась — и острый край бисерины коварно впился в подушечку указательного пальца. Девушка тихо охнула, отдёрнула руку. На коже тут же выступила крошечная алая капля, похожая на росинку.

— Ты поранилась из‑за меня, прости, — в голосе Магнеша прозвучала неподдельная вина, а в глазах мелькнуло искреннее сожаление.

— Вам не из‑за чего просить прощения, господин. Всему вина моя неуклюжесть, — Анна слабо улыбнулась и по‑детски сунула палец в рот, словно маленькая девочка, нечаянно уколовшаяся иголкой.

Магнеш склонил голову к плечу, вновь вглядываясь в её лицо. Она же, убедившись, что кровь почти остановилась, принялась аккуратно складывать бисер в небольшую резную коробку. Туда же отправились нитки и иголки. Когда дело дошло до ткани, Анна едва не вскрикнула: Магнеш неожиданно спрыгнул с бортика беседки — по ту сторону, где берег резко обрывался к реке.

Девушка вскочила, перегнулась через перила, всматриваясь вниз. Но мензина нигде не было видно. Сердце на миг замерло, но, не услышав криков и не заметив внизу тела, Анна попыталась успокоить себя: «Значит, с ним всё в порядке». Она вернулась к своим делам, хотя руки слегка дрожали.

И вдруг — словно по волшебству — перед её глазами возник белоснежный цветок. Королевский лотос. Он рос в воде прямо у берега, но чтобы достать его, нужно было спуститься по крутому обрыву, а затем взобраться обратно. Анна опустила взгляд на одеяние Магнеша — ткань была испачкана, местами порвана. Видимо, цветок достался ему не с первого раза.

— Это извинение за порезанный палец, — Магнеш улыбнулся, и в этой улыбке было столько смущения и детской непосредственности, что Анна на миг потеряла дар речи.