И всё же он возвращался. Снова и снова.

Ночь за ночью он бродил по извилистым дорожкам, всматривался в тени, прислушивался к каждому шороху. Его сердце сжималось от смеси восторга, нежности и тоски — тех чувств, что пробуждал в нём один лишь её голос. Он не мог объяснить, почему эта незнакомка стала для него столь важна, но знал одно: он обязан её найти.

В эту ночь сад молчал. Ни единого звука, ни намёка на ту чарующую мелодию. Одаш остановился, вглядываясь в темноту, и вдруг осознал: а что, если он больше никогда не услышит её песни?

Сердце сжалось в холодном страхе. Нет. Нельзя допустить, чтобы она исчезла. Она стала его отдушиной — единственным лучиком света в этом дворце, где каждый взгляд, каждое слово были пропитаны враждебностью.

Он уже хотел двинуться дальше, как вдруг за спиной послышались тихие шаги. Одаш напрягся. В груди вспыхнула безумная надежда: она? Неужели его фея наконец решилась показаться?

Он резко обернулся — и встретился взглядом с младшим братом.

Магнеш стоял в нескольких шагах, рассматривая его с любопытством ребёнка, который обнаружил что‑то новое и удивительное. И в самом деле — он ведь и был ещё ребёнком. Любимым ребёнком своих родителей. Тем, кому всё давалось легко.

— Брат мой, хорошо ли ты себя чувствуешь? — в голосе Магнеша звучала искренняя забота, почти трогательная в своей простоте.

Одаш сдержанно кивнул:

— Всё хорошо.

Это были, пожалуй, первые слова, которые он адресовал брату за долгое время. Магнеш, уловив в них проблеск открытости, тут же воспрянул духом.

— Ты довольно долго бродишь в этом тёмном саду, — он улыбнулся, чуть склонив голову. — У меня сложилось впечатление, что ты что‑то ищешь.

Одаш холодно взглянул на него:

— Тебе показалось.

Слова прозвучали резко, почти грубо, но Магнеш не отступил. Он сделал шаг вперёд, словно пытаясь прорвать ту невидимую стену, что годами росла между ними.

— Может, я могу помочь? — спросил он, и в его глазах светилась неподдельная надежда.

Старший сын Повелителя не испытывал ни малейшего желания вступать в разговор — тем более с младшим братом. Магнеш это понял сразу, едва встретив ледяной взгляд Одаша. Он замер на месте, неуверенно переступая с ноги на ногу, лихорадочно подыскивая слова, способные растопить эту отчуждённость.

Одаш исподволь наблюдал за ним из‑под полуопущенных ресниц. Ночь давно вступила в свои права, но луна, застывшая в зените, заливала сад холодным серебристым светом, позволяя разглядеть малейшие оттенки эмоций на лице брата.

Про себя Одаш отметил: несмотря на родство, сходства между ними почти не было. Человек со стороны ни за что не догадался бы, что эти двое — братья. Магнеш излучал юношескую открытость, в его чертах читалась беззаботная мягкость. Одаш же носил на себе печать многолетней изоляции — в каждом движении, в складке губ, в жёстком изгибе бровей.

— Время довольно позднее, пора возвращаться, — наконец произнёс Одаш, и в его голосе прозвучала не просьба, а скорее формальная уступка этикету. Он развернулся и направился к дворцу, не дожидаясь ответа.

— Погоди! — оклик Магнеша долетел ему в спину, дрожащий и настойчивый одновременно.

Одаш замер, но не обернулся. Магнеш сделал несколько осторожных шагов, затем снова остановился. Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выпалил:

— Я всего лишь хочу сказать, что не хочу войны между нами. Мне известно: некоторые советники отца, да и он сам… они хотят, чтобы я занял его место. Но оно по праву принадлежит тебе. Я не стану претендовать на него. И не хочу, чтобы ты считал меня своим врагом.

Слова повисли в ночной тишине, тяжёлые и искренние. Магнеш замер, не сводя глаз со напряжённой спины брата.

Одаш медленно обернулся. В его взгляде смешались недоверие, горькая надежда и давняя, застарелая боль. Он силился разглядеть за этими словами подвох, очередную изощрённую игру дворцовых интриг. Но в широко раскрытых глазах Магнеша не было ни хитрости, ни притворства — лишь чистая, почти детская искренность.

«Может, это правда?» — пронеслось в голове Одаша. Мысль обожгла так неожиданно, что на миг перехватило дыхание. Как же ему хотелось поверить! Как давно он мечтал о том, чтобы хотя бы один человек в этом дворце видел в нём не соперника, не обузу, не тень, а… брата.

— Я… — начал он, но слова оборвались на полуслове.

Из глубины сада донеслось то самое, до боли знакомое пение.

Оба мензина застыли, словно зачарованные колдовским напевом. Голоса ночного певца — то ли феи, то ли призрака — обволакивали их, лишая воли. Одаш, не раздумывая, двинулся на звук, погружаясь в сумрак сада. Он шёл, будто ведомый невидимой нитью, не замечая, что Магнеш, заворожённый не меньше, следует за ним по пятам.

Они миновали извилистые аллеи, оставили позади шелест листвы и вышли к небольшому строению, притулившемуся у самого дворца гарема. Двери были приоткрыты — едва‑едва, словно приглашая, но и предупреждая: здесь граница. Одаш уловил, что пение льётся именно оттуда, и, не колеблясь, толкнул створку. Та бесшумно распахнулась, впуская его в тёмное чрево помещения.

Звуки стали отчётливее: к женскому голосу добавился нежный плеск воды. Одаш двинулся по узкому коридору, где тени танцевали в ритме дрожащего света. Следующая дверь — тоже приоткрыта. За ней — купальни гарема. Он знал это место лишь понаслышке: сюда допускались только женщины, а он сам принимал ванны в иных покоях.

Одаш замер на пороге. За его спиной тихо ступил Магнеш. Оба замерли, будто превратившись в изваяния.

Перед ними развернулась картина, от которой перехватило дыхание.

В полумраке, озаряемая лишь одинокой свечой, стояла девушка. Она напевала ту самую песню — ту, что уже столько ночей терзала душу Одаша. Её силуэт вырисовывался в облаке пара, а струи воды, льющиеся сверху, превращали её в видение из сна.

Она стояла боком, и мужчины могли разглядеть её целиком. Светлые волосы, мокрые и тяжёлые, прилипали к спине и высокой груди, от вида которой у обоих перехватило дух. Она водила мокрой тряпицей по телу, оставляя за собой дорожки мыльной пены. Каждое её движение было исполнено незримой грации — будто танец, предназначенный лишь для их глаз.

Одаш и Магнеш не шевелились. Они понимали: находиться здесь — недопустимо. Видеть то, что видят они, — нарушение всех правил, всех границ. Но ноги словно приросли к полу, а взгляды — к её фигуре. Дыхание участилось, сердца забились в унисон, а в груди разгорался огонь, которому не было названия.

Девушка слегка повернула голову. В этот миг мужчины увидели её лицо.

Магнеш не сдержался — из его груди вырвался изумлённый выдох:

— Это же…

Но закончить фразу он не успел.

— Что вы здесь делаете?! Мензины, это просто неслыханно! Немедленно покиньте это место! — громовой голос старшего евнуха разорвал чары.

Он возник за их спинами, словно тень, ожившая из мрака. Его фигура, высокая и грозная, заслонила свет, а в глазах пылал праведный гнев.

Одаш и Магнеш вздрогнули, будто пробудившись от сна. Они переглянулись — в их взглядах читались и смятение, и стыд, и ещё что‑то неуловимое, что невозможно было назвать словами.

Пение оборвалось резко, будто перерезанное невидимым лезвием. Девушка вздрогнула, поспешно прикрылась, словно пытаясь спрятаться в собственных руках, и повернулась к двери спиной — хрупкая, растерянная, но всё ещё прекрасная в дрожащем свете свечи.

Одаш и Магнеш отпрянули от двери, как ошпаренные. В тот же миг между ними проскользнул старший евнух — стремительный, словно тень, взмахнувшая крыльями. С грохотом захлопнув дверь, он обернулся к мензинам, и его взгляд, пылающий праведным гневом, будто прожигал их насквозь.

Братья бросились прочь, едва сдерживая порыв побежать во весь опор. За их спинами неслись гневные окрики евнуха — резкие, хлесткие, как удары бича:

— Бесстыдники! Как вы посмели?! Это же купальни гарема! Да как вам в голову взбрело…