Садише остановилась, её взгляд — острый, как клинок — упёрся в старшую наложницу.

— Что ты здесь забыла? — голос махирад звучал ровно, но в нём таилась скрытая угроза.

— Я пришла поприветствовать новых наложниц, махирад, — ответила Бильшияр, даже не пытаясь скрыть пренебрежения в тоне. Её улыбка была тонкой, как лезвие, а глаза оставались холодными.

Взгляд Садише скользнул по залу. Мокрые платья девушек, дрожащие плечи, слёзы на щеках Катиши, которая бережно прижимала к груди ушибленные ладони… Махирад сощурила глаза, и в этом движении читалось всё: она знала правду, видела за кулисами этой сцены ту, кто дёргал за нити.

Но Бильшияр сохраняла невозмутимость. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — словно она была изваяна из мрамора, неподвластного времени и обвинениям.

— Ну что ж, даже хорошо, что ты здесь. Повторишь мои слова всем остальным, — произнесла Садише, отвернувшись от наложницы, и обратилась ко всем сразу: — Через три дня во дворец прибудет мой старший внук.

При этих словах Бильшияр не сумела сдержать изумления — её глаза на миг расширились, а пальцы едва заметно дрогнули.

— В честь этого мы должны устроить праздник, — закончила махирад, и её голос прозвучал как приговор, не терпящий возражений.

Ещё раз окинув присутствующих пристальным взглядом, Садише покинула зал. Её трость выстукивала чёткий ритм, словно отсчитывая мгновения до грядущих перемен.

Зал тут же наполнился шёпотом. Девушки переглядывались, улыбались, их глаза загорались от радостного предвкушения. Даже недавняя неприятность была мгновенно забыта — словно её смыло волной новых надежд. Катиша вытерла слёзы, а Диверна мягко увлекла её к диванчику, где уже собрались остальные.

— Думаю, госпожа, что у вас теперь появится много хлопот, — не удержалась Нина, вновь опускаясь на своё место. Её голос звучал легко, почти беспечно, но в глазах плясали насмешливые искорки.

Бильшияр едва сдерживала кипящую внутри ярость. Новость о приезде старшего сына Повелителя ударила, словно пощёчина. Ещё оскорбительнее было то, что она узнала об этом одной из последних — и не от самого Джихиньяра, а из уст махирад! Как он мог умолчать о столь важном событии? В её груди разрасталось жгучее чувство предательства, и скрывать его она не собиралась.

— Что ты имеешь в виду? — процедила Бильшияр, прищурив глаза так, что в их глубине заплясали злые огоньки. Её взгляд, острый как лезвие, вонзился в Нину.

— Ну как же, — та лишь беспечно повела плечом, и в этой небрежности читалась откровенная насмешка. — Праздник ведь нужно подготовить. А кому, как не вам, этим заниматься?

Губы Бильшияр дрогнули, из горла вырвался звук, похожий на шипение закипающего чайника. Она резко вскинула подбородок, развернулась и, шурша шёлком одежд, стремительно покинула зал.

Нина проводила её взглядом, на губах её расцвела едва заметная улыбка. Затем она повернулась к Анне, сидевшей рядом.

— Так это была та самая Бильшияр, любимая наложница Повелителя? — раздался чей‑то голос. Анна не разобрала, кто именно спросил — слова растворились в общем шёпоте.

— Да, — коротко ответила Нина.

— Я слышала, что Повелитель не зовёт в свою постель никого, кроме неё. Говорят, он любит только её одну, — прошептала одна из новеньких, и в её голосе звучало почти благоговейное восхищение.

— Ну ты и глупая, — фыркнула другая девушка, не скрывая насмешки. — Если бы это было действительно так, то зачем бы тогда ему нужен был гарем?

Старшие наложницы, которые провели здесь не один год, разразились звонким смехом — словно хрустальные бокалы разбились о мраморный пол. Девушка, осмелившаяся высказать свои наивные мысли, тут же потупила взор, пряча пылающие щёки за завесой распущенных волос. Но не смотря на это в воздухе повисла невысказанные мечты, наполненные мыслями и скрытыми усмешками. Каждая из девушек мысленно примеривала на себя роль фаворитки, гадая, кто из них сможет однажды занять место Бильшияр — или, быть может, свергнуть её с этого шаткого пьедестала.

Но едва затих последний смешок, из полумрака раздался новый шёпот — тихий, но настойчивый:

— А вот я слышала, что ради этой женщины Повелитель даже начал войну…

— Это правда, я тоже слышала, — тут же подхватил другой голос, и зал вновь наполнился возбуждённым перешёптыванием, словно рой пчёл, потревоженный в улье.

Анна слушала, впитывая каждое слово, но в душе её царило сомнение. Возможно, в этих слухах и таилась крупица истины — ведь, как известно, на пустом месте легенды не рождаются. Однако верить всему без разбора… Нет, это было не в её правилах.

Она повернулась к Нине, сидевшей рядом, и тихо спросила:

— Это правда?

— Про войну? — уточнила Нина, и, дождавшись утвердительного кивка, продолжила: — Да. Повелитель увидел Бильшияр, когда та ещё жила в родительском доме. Младшая из пяти дочерей альгерского посла. Ей было всего двенадцать, и она уже была помолвлена с другим. Когда отец Бильшияр отказался разорвать договор и отдать дочь Повелителю, тот ушёл… чтобы вскоре вернуться с целой армией. С тех пор княжества Альгера нет на картах.

Анна уставилась на Нину, не веря своим ушам. Разум отказывался принимать услышанное — как такое могло быть правдой?

— То есть он завоевал целое княжество ради одной девушки? — её голос дрогнул, выдавая смятение.

Нина улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у многих мужчин подкашивались колени. В её глазах плясали лукавые искорки.

— Я ведь говорила, что женщины могут властвовать над мужчинами. Ради нас они готовы на всё, — прошептала она, наклонившись к Анне так близко, что её дыхание щекотало кожу, вызывая мурашки, бегущие вдоль позвоночника.

Затем она отстранилась, оставив после себя лишь лёгкий аромат жасмина и невысказанный вопрос в воздухе. Анна невольно вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Нина наблюдала за ней из‑под длинных ресниц, на губах её по‑прежнему играла соблазнительная улыбка — улыбка женщины, знающей цену своим словам и их воздействию.

***

Три дня гарем жил в вихре приготовлений. Воздух пропитался ароматом благовоний и нервным предвкушением: девушки репетировали танцы, оттачивая каждое движение до совершенства, другие — выводили мелодии, проверяя, не дрогнет ли голос в ключевой момент. Шёпот, смех, торопливые переглядывания — всё сливалось в единый гул, подобный пчёлам, готовящим мёд к сроку.

И вот настал час.

Торжественные трубы прорезали тишину, словно клинки, рассекающие завесу обыденности. Звук раскатился по залу, заставляя сердца биться чаще, а дыхание — замирать.

Первыми вступили махирад Садише и её верная Рунна. Мать Повелителя двигалась с царственной неспешностью, но взгляд её — острый, придирчивый — мгновенно охватил всё пространство. Она замерла на миг, оценивая каждую деталь: расположение ковров, блеск светильников, позу девушек. Наложницы затаили дыхание, словно птицы, застигнутые грозой.

Наконец Садише кивнула — едва заметно, но этого хватило, чтобы по залу прокатилась волна облегчения. Она прошествовала к своему месту — рядом с троном Повелителя — и опустилась с достоинством, не терпящим возражений.

Чуть позже появилась Бильшияр.

По нерушимому этикету двора последним входил тот, чьё положение считалось наивысшим. Это был не просто порядок — молчаливая иерархия, выгравированная в самом ритме шагов, в паузах между появлениями, в едва уловимых поклонах.

Этот поступок стал безмолвной декларацией: старшая наложница более не желает скрывать, что видит свой ранг превыше даже материнского достоинства владычицы дворца. В её запоздалом появлении читался вызов — тонкий, но отчётливый, как лезвие, спрятанное в складках шёлкового одеяния.

Тишина зала, казалось, сгустилась, впитывая невысказанные слова. И каждый, кто присутствовал, понял: это не просто нарушение этикета. Это — заявление о притязаниях.

Она прошла через зал с гордой осанкой, словно королева, принимающая подданных. Остановившись перед Садише, склонилась в приветствии — но в этом жесте читалась не покорность, а вызов.