Спустя какое‑то время за ней пришли. Длинноволосый вакхалиец — как, впрочем, и все его соплеменники — провёл Трианну в королевский кабинет. Только теперь это помещение принадлежало не её отцу. Теперь здесь хозяйничал Аджерхан. Он стоял у стола, погружённый в чтение каких‑то бумаг, и от этого зрелища в душе принцессы вспыхнула ослепительная, всепоглощающая ярость. Как он смеет осквернять своим присутствием святилище её отца?! Перед внутренним взором вновь возникла жуткая картина: безжизненные тела родителей и маленького брата, утопающие в луже крови.

— А вот и моя дорогая принцесса, — Аджерхан повернул голову, и на его лице расцвела ухмылка. — Женщина, что ты там застыла? Проходи, садись. Государственные дела, знаешь ли, изрядно утомляют. Мне нужно передохнуть, расслабиться. А мы ведь так чудесно провели время вчера, не правда ли?

Сердце Трианны забилось с бешеной силой, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Дыхание стало прерывистым, а перед глазами на миг сгустилась чёрная пелена. Паника ледяными щупальцами оплела сознание. Ей не нужно было гадать, на что намекал этот отвратительный человек. Чувства беспомощности, омерзения и глухой боли по‑прежнему терзали её душу.

Аджерхан отложил бумаги и неспешно направился к небольшому дивану. Усевшись, он принялся разглядывать принцессу — медленно, пристально, с нескрываемым удовлетворением. Его губы изогнулись в самодовольной улыбке. Протянув руку, он взял с блюда нож и яблоко, начал аккуратно снимать с него кожуру. Это простое действие отчего‑то завораживало. Трианна поймала себя на том, что не может оторвать взгляда от его длинных пальцев и мерцания острого лезвия. Как же ей хотелось, чтобы этот нож вонзился в горло вакхалийского изверга!

— Я знаю, что ваши традиции запрещают женщинам делить ложе с мужчинами до свадьбы, — рассмеялся Аджерхан, даже не подозревая, какие мысли бушуют в голове принцессы. — Да видит великий Адах, какие нелепые законы! Но ничего, старого короля больше нет — теперь будут новые законы. Законы Адаха. — Он сделал широкий жест рукой, очевидно, воздавая хвалу своему божеству. — Так о чём это я? Ах да. Жениться на тебе, увы, я не могу. У меня уже есть жена. Сварливая, надоедливая особа, но что она вытворяет в постели… ммм… Правда, сейчас на неё без слёз не взглянешь. Беременность превратила её в толстую, неуклюжую корову. Надеюсь, ей хватит ума родить мне сына. Хватит с меня дочерей. — С раздражением он швырнул на стол очищенную кожуру. — А пока он зреет в чреве матери, я завоёвываю для него земли. Разве это не достойно похвалы? Стремление родителя создать лучший мир для своего дитя?

Аджерхан закончил чистить яблоко, но так и не откусил ни кусочка. Отложив фрукт и нож, он вновь устремил взгляд на Трианну. Откинувшись на спинку дивана, он заложил руки за голову.

— Но, как я уже говорил, дело это хлопотное, и порой требуется разрядка, — продолжил он. — А поскольку моя жена осталась дома, а все любовницы — в лагере, их место займешь ты. Для такой маленькой шлюшки это даже честь — разделить постель с новым королём. — Он похлопал по дивану рядом с собой. — Иди сюда.

Кровавая пелена застлала взор Трианны. В груди вскипела такая неистовая ярость, что из горла вырвался звериный рык. Она рванулась вперёд, схватила нож — тот самый, которым Аджерхан чистил яблоко.

— Сдохни! — выдохнула она сорванным голосом, занося руку для удара.

Но едва лезвие блеснуло в воздухе, её запястье с железной хваткой перехватили, вывернули — нож со звоном упал на пол. Не раздумывая, Трианна замахнулась свободной рукой, однако и её тут же скрутили. Аджерхан с нечеловеческой силой швырнул принцессу на пол. Она рухнула прямо на небольшой столик, где стояла ваза с фруктами; дерево треснуло под её телом, а плоды разлетелись по каменному полу.

— Идр па! — прошипел мужчина, и тяжёлый ботинок врезался в её живот.

Воздух вырвался из груди со стоном; Трианна скорчилась, задыхаясь от боли. Но Аджерхан не дал ей передышки: схватил за волосы, рванул вверх, заставляя поднять голову.

— Чоксо не объяснил тебе, как нужно себя вести, тварь?

Следующий удар пришёлся в лицо. Щёку опалило огнём, а из разбитого носа хлынула кровь, заливая бледную кожу и белоснежное одеяние, выданное вакхалийками.

— Будь ты проклят, вакхалийский ублюдок! Пусть твой сын сдохнет в чреве твоей жены и… — Она не успела закончить: новый удар оборвал слова, оставив лишь хрип в разодранном горле.

Аджерхан резко отступил, затем и вовсе отошёл в сторону, бормоча ругательства на своём языке. Трианна корчилась на полу, сквозь пелену боли различая лишь начищенные до зеркального блеска сапоги перед собой.

В дверь коротко постучали — и тут же распахнули.

— Что здесь… впрочем, не важно, — раздался голос Гентера Холса. Трианна узнала его мгновенно. — Мой король, наш гость готов поговорить с вами.

— Веди, — коротко бросил Аджерхан.

— А что с девчонкой? Мне увести её?

— Нет. Пусть будет примером того, что его может ждать, если мы не договоримся.

— Как прикажете.

Гентер вышел.

Собрав остатки воли, Трианна осторожно приподнялась. Бок пронзила острая вспышка боли; живот горел, словно его прожгли раскалённым железом; перед глазами кружились мутные пятна. Трясущейся рукой она смахнула кровь, стекающую по губам и подбородку, — та уже пропитала белую ткань, превратив её в жуткую пародию на траурное одеяние.

Двери кабинета вновь распахнулись. На пороге возник Дамир Сойрэн.

Сердце Трианны встрепенулось, забилось чаще, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Она гнала от себя страшные мысли о нём, боялась, что потеряла его так же, как всю свою семью. Но вот он — перед ней. Хоть и бледный, хоть и с наливающимся синяком на скуле, но живой. Его медные волосы были взлохмачены, а одежда — та же, что и вчера, — помята и в пятнах.

— Дамир, — прошептала она, но голос, сорванный и тихий, утонул в пространстве.

Не осознавая, она протянула к нему руку. Он здесь. Он жив. Значит, всё будет хорошо. Он спасёт её. Ведь он говорил, что она ему не безразлична. Король Сойрэн не оставит сына в беде. А Дамир… Дамир не бросит её.

Слёзы подступили к глазам, обжигая веки. Скоро этот кошмар закончится. Обязательно закончится.

Принц наконец взглянул в её сторону. В его глазах мелькнули удивление и жалость. А затем… он просто отвернулся.

«Может, он не узнал меня? — метнулась отчаянная мысль. — Я сама на себя не похожа: вся в крови, взлохмаченная, на полу…»

Да, точно. Он просто не узнал.

— Рад, что вы согласились на разговор, ваше высочество, — Аджерхан занял место за столом короля. — Прошу, садитесь. А на девицу не обращайте внимания. Просто кое‑что объяснял ей.

Трианна замерла в ожидании. Вот сейчас Дамир что‑то скажет. Хоть слово. Хоть взгляд. Хоть знак, что он видит её, что помнит, что поможет…

Но принц молча опустился в кресло для посетителей. Ни взгляда. Ни слова.

— Итак, — вновь заговорил Аджерхан, — вы подумали над моим предложением? Вы сами должны понимать: Иррилия и её король пали. Теперь это территория Новой Вакхалии. Моя территория. И в интересах Сорина принять мою дружбу. Или следующей падёт она.

В чём‑то вакхалиец был прав. Армия Иррилии превосходила соринскую — и всё же не спасла королевство от гибели. Возможно, если бы лорд Зиретек был здесь… если бы он успел вернуться с войсками…

И тут Трианну пронзила леденящая догадка.

А случайно ли вспыхнул конфликт на побережье? Мог ли кто‑то намеренно спровоцировать его — чтобы выманить главнокомандующего и большую часть армии из столицы как раз к моменту нападения вакхалийцев? Впрочем, что гадать. Тут и так все ясно. Наверняка, это дело рук предателя Холса.

Вакхалия — суровый край, что граничит с Иррилией на северо‑западе. Десять лет назад, когда последний вождь степняков отошёл в мир иной, его народ раскололся, словно камень под ударом молота. Два сына почившего правителя возглавили враждующие станы.

Старший, Грешадхал, избрал путь мира. Под его рукой кочевники прекратили набеги на соседние земли, развернули торговлю с Фринстаном и Альдором. Каждый его шаг был направлен на то, чтобы народ обрёл покой и процветание — не через кровь, а через труд и взаимную выгоду.