Снова кивок Шольца и улыбка на его лице.

— Командир, старший лейтенант Саенко сам себя вывел из строя. При приземлении сломал ногу.

— Это я знаю. Меня интересует тот, кто вытащил вас из цепких рук покойного Кляйна. Кстати, он точно погиб?

— Да. Его Василий распотрошил на информацию, как говорят русские: «До самой жопы». Об этом молодом бандите мне тоже мало что известно…

— Ну вот!..

— Молодой парень. По возрасту младше меня будет… Предполагаю, что он остался от прежней заброски. Многое умеет, обладая при всем харизмой командира. Такой, что с ним Саенко приходится считаться.

— Да? Сомнительно, относительно его принадлежности. Ту группу, по докладу, егеря полностью уничтожили.

— Значит, не полностью. Кстати, как и подполье Бобренева. Саенко послал связников в город, с целью связаться с резидентом. Запасной канал связи он имеет.

— Что известно о резиденте?

— Только псевдоним. Ветер. Это все.

— Негусто… Поступим так… — окинул собеседника взглядом. — Две группы егерей понесли невосполнимые потери… Я распоряжусь, оденем вас в форму лейтенанта вермахта, придадим из числа выживших вояк обер-лейтенанта Венцеля, двух егерей и направим на базу Абвера. Роль командира «тройки» и снайпера в ней вам подойдет. Будете находиться, так сказать, на острие переднего края. Согласны? Или вы предполагаете, что у ваших русских друзей изменятся планы?

— Согласен с назначением. Планы не поменяются. Приказ они будут выполнять до конца. До своего конца. Надеюсь.

— Вот и хорошо. Тогда вас не задерживаю. Леманн!..

Выходя, у самой двери обернулся, озвучил то, что хотел сообщить раньше, но под напором временного начальника, так и не сказал:

— Герр оберштурмфюрер!

— Еще что-то?

— Хотел добавить. Из состава группы Саенко к объекту направлены три разведчика. Старший, лейтенант Козырев, он заместитель Саенко.

— Я вас услышал.

До острова добрались с грехом пополам. Каретников, глянув на напарника, понял, нужна передышка. Умаялся бедолага. Какая там война? Оно, конечно, за товарища Сталина Тимоха любому глотку порвет, но… шорохи, всякие ночные звуки достали городского. А еще у сержанта на лице ощущения самые прозаические всплыли — голод и усталость. Желания звериные проявились. Набить желудок чем-либо горячим да побыстрее заснуть. Понять его можно. Несмотря на силу и выносливость, опыт посещения таких мест в такое время отсутствует. Усмехнулся. У Калюжного голова сейчас, как баскетбольный мяч, от комарья и прочей гадости, а ноги — как бревна… А руки — как ноги. Хорошо то, что мистику большевики им из сознания напрочь вытравили. Вон, пулемет свой, можно сказать, поилец и кормилец, почти в полной темноте, как дубину, у ног бросил. Поежился. В густых зарослях видимость совсем плохая, а за деревьями и вовсе царит непроглядная тьма. Каким бы усталым ни был, а все равно создается ощущение, что за тобой наблюдают, но ты их не видишь. Поэтому… по-любому гать переходить придется ближе к утру. Время волка и для егерей не самое приятное.

— Тимоха…

— А!

— Ты первым спишь. Укладывайся. Через два часа разбужу и сам часок кемарну.

— Может, я? — расхорохорился.

— Делай, как сказано.

Несмотря на холод и голод, сырую одежду, Калюжный уснул быстро. Усталость свое взяла. Михаил, умостившись, караулил сон подчиненного. Натура человеческая во всей красе проявлялась, от далеких предков атавизм не исчез. Вокруг лес, ночь и тишина, начинаешь периодически замирать и прислушиваться. Лоскуты тумана на болотной поверхности добавляли мистичности, которую отгонял из воображения посапывающий под боком напарник. Ни о чем серьезном Каретников не думал. Может, именно это сыграло с ним шутку… В короткий момент навалилась истома, появилась сонливость. Помотав головой, даже не удивился, когда в почти полной темноте краем глаза вроде бы увидел в лесу темный силуэт, перемещавшийся плавно от дерева к дереву. Зевнул, пытаясь перебороть ситуацию, в мозг запустил вдруг пришедшую на ум мысль.

«Сейчас бы грамм сто допинга Абалакова дерябнуть. И готовится просто, а эффект… Х-х-ха-а-а-ха!.. — от зевка чуть челюсть наизнанку не вывернул. — Двести граммов коньяку вскипятить, натереть в варево четыре шоколадки, пару лимонов выжать и все…»

Все! На этой мысли вырубился.

— Спишь?

Открыл глаза, повел ими, будто слепец, сфокусировал взгляд. О! Дед! Спросил:

— Ты, что ли, старинушка?

— А кого ждал? Я!

— Ты же… Снишься?

— Меньше текста, внучек. Ежели не поторопишься, пропадут твои разведчики.

В тему врубился сразу, почувствовал, дед что-то знает.

— Делать что? Гать по карте километров на семь тянется. Пусть мы четыре уже прошли, так ведь осталось три. Плюс ночь. Плюс возможные засады, а еще наших разыскивать придется. Они ведь не на автобусной остановке торчат, голосуют, чтоб проезжающий транспорт остановился…

— Дак по гати и двинем…

Маразм старческий, судя по всему, он и за «кромкой» процветает.

— …только для начала в твоем состоянии кое-что подправим.

Угу! Подправим! Знаем…

Устал, потому не успел среагировать. Открытой ладонью получил от деда в лоб, пятой точкой плюхнувшись на прежнее место. Старый, все такой же, каким всегда помнил его, в смутном мареве лунной ночи, уселся по-турецки перед ним.

Снова тычок в лоб, и снова не среагировал.

— Расслабься, Мишаня! Дай своему разуму завянуть. Учил ведь, можешь. Тихо-тихо! В глаза смотри. Молчи! Твоя голова — пустой кувшин. Ум окончательно затихает. Весь мир замер. Нет ничего ни внутри, ни снаружи нас…

Когда рука деда опустилась на его плечо, Каретников уже даже не почувствовал.

— Ты не ловишь слухом звуки в лесу, не видишь перед собой меня, не слышишь биение своего сердца, не чувствуешь дыхания…

Сознание уплыло. Произносимые слова воспринимались как через слой ваты и точно не ушами, а совсем неведомым Каретникову органом чувств.

— Пустота…

Вокруг него пространство без формы и содержания. Его суть растворяется в этом, колышится, плавает в пустоте. Голос, прорвавшийся из ниоткуда, донес призыв:

— Перешагни пустоту!

Через силу, с огромной неохотой, делает над своей сутью усилие, при этом снова ощутив, что он есть, и… он только что заглянул в бездну там внизу. Показалось, что действительно шагнул вперед. Перешагнул бездонный каньон, оставив позади себя безучастность и небытие.

— Дыши!

Голос деда вернул часть заглохшего было сознания.

— Смотри!

Внутри черепа, кажется, рубильник включили. Увидел пестроту красок мира вокруг себя, образы, события, мелькавшие чередой…

— Остановись! В свой мир возвращаешься и больше не выходишь за его пределы. Тебе решать свои проблемы.

Точно! Прав старый. Уж очень отвлекся, но как там!..

— Перед собой облако видишь?

— Да.

— Представь, как из него ты лепишь человека.

— Как?

— Как Боженька свое подобие лепил, так и ты старайся, только делаешь все это мысленно.

Напрягся. В мыслях раскатывал невесомое тесто, казавшееся тяжелей цемента. Комкал, мял, вытягивал из сложившейся субстанции конечности, «кочан» головы… Все. Умаялся!

— Получается. Не отвлекайся. Раскрась его одеждой, а лицо — своими чертами. Мысленно! Тупица.

У-у-у! Это как? Представил отображение своего лица в зеркале, «вырвал» его из зазеркалья и то, что извлек, бросил на «манекен».

— Твой двойник готов. Переходи в него.

— Зачем?

— Узнаешь. Верь мне.

— Как переходить?

— Своим сознанием, глупак. Неуч! Показывал ведь.

Точно! Было дело еще в прежней жизни. Но по младости лет воспринимал тогда как игру.

Усилие воли. Почувствовал, как что-то удерживает сознание, не дает проникнуть в созданную оболочку. Рванулся. Словно через щель протиснулся, и… тут же ощутил новизну бытия. Скованность. Словно неразношенную одежду напялил, к тому же на пару размеров меньше. Зато вернувшееся в прежнее состояние зрение преподнесло удивительную картину. Перед ним, прислонившись спиной к дереву, сидел он сам. Напротив увидал ухмыляющегося деда.