Свернул в боковушку, дворами прошел на параллельную магистраль. Изредка проезжали машины, громыхая и дребезжа по булыжной мостовой.

Улица Горького была совершенно пуста, а в Столешниковом полно народу, и все чем-то в спешке торгуют с рук. По дороге заглянул в пустую парикмахерскую, побрился и постригся у седого мастера. Вот, теперь на человека похож.

— Сколько с меня?

— Пустое. За счет заведения. — Как-то отчужденно-заторможенно произнес дедок.

Отпад! Коммунизм, что ли? Или… Поблагодарил. Вышел. Кажется, где-то неподалеку нужный адрес.

Как говорится, спинным мозгом почувствовал липкий взгляд на своей скромной персоне. Так не может смотреть простой обыватель, значит, кого-то не на шутку заинтересовал именно он, родимый. Хотелось бы узнать, почему?..

Она действительно не знала, куда идти и что делать… С тех пор, как Дана попала в этот мир, вернее в другое время, она с головой окунулась в бремя войны. Несколько месяцев с колоннами беженцев и отступающей армии двигалась на восток. Несколько месяцев сплошного бегства от наступавших фашистских орд. Шла пешком, где-то ехала в теплушке, телегой. В зной или дождь, в жару или слякоть, днем и ночью, под звуки близкой артиллерийской канонады, под залпы авиационных пулеметов, не разделяющих гражданских от военных, с неба шматующих людскую плоть в лоскуты, и под разрывы бомб двигалась, имея перед собой цель. Через кровь и боль, окружавшую ее от самой точки перехода, она шла в Москву. А куда еще? Давно поняла, что в свое время ей хода нет.

Из рассказов стариков в семье отлично помнила много раз упоминаемый ими адрес в столице, где еще до войны, да и потом какое-то время, огнищане из Варны карабов и ведьманы, при правлении Милорада, деда их нынешнего князя, держали защитный круг, проще сказать, расположили штаб-квартиру службы безопасности и поддержки. Старики говорили, нелегко им тогда приходилось. Вертелись как угри на горячей сковородке, уж очень НКВД буйствовал, выпалывая из социалистического общества и правых и виноватых, уничтожая своих и чужих. Вот на этот адрес она и шла, словно мотылек, стремящийся к пламени свечи в ночное время. Куда ей стремиться еще? Кругом все чужое, так ведь и не привыкла к нынешней действительности. К родным огнищам своего народа не пробьешься, скорей под пятой захватчика окажешься, уж слишком быстро фронт откатывался от границ государства.

Только к концу октября в Москву попала. Среди девиц-воительниц Дана слишком юна и строптива была. Иной раз взбрыкнет, непокорность проявит, за что мать-воительница потом уроком наделит. А урок тот хоть и по силам ей, да только все соки на измор выжмет. Посмотрела бы на нее мать-воительница сейчас, может, здорово удивилась бы, не узнав в женщине прежнюю амазонку. Укатали Дану пути-дороги, да и ее личное горе почти совсем притупилось, душевная рана рубцевалась, кровоточить перестала. Вселенское горе русского народа поглотило боль. Вот она, Москва!

Шла пешком и видела, каким был город. Трудно себе представить! Противотанковый ров пересек шоссе, обогнул выходивший на него переулок. В окнах домов ни одного просвета, стекла заклеены полосками бумаги. Крымский мост охраняется военными. Около станции метро «Парк культуры» в рост человека навалены мешки с песком. На Дорогомиловской улице баррикады… В магазинах на улице Горького витрины тоже завалены мешками с песком. Прошла мимо дома, в котором не было четвертой стены. Все насквозь просматривалось. Под мокрым, липким снегом, который все сыпал и сыпал, встала, глазея на неприглядную картину. Стояла в луже в промокших туфлях, не ощущая холода, стояла в полном оцепенелом отупении посреди горы наваленных на тротуаре чьих-то чужих чемоданов, когда окликнули:

— Чего встала, корова? Вишь, пройти мешаешь. В сторону!

Отодвинулась под самую стену, пропустив толпу. Постояв, пошла дальше. Где-то в этом районе находился вожделенный адрес. Нечетные номера домов по правой стороне. Двадцать семь. Двадцать пять. Вот он, двадцать третий номер. Пришла.

…Дана взахлеб рассказывала обо всем, откуда она пришла, о решении князя Владимира захватить перевертыша, о случившемся побеге пленника. Ее слушали со вниманием, не перебивая, не задавая вопросов, пристально глядя на попаданку одной с ними крови. Военный, затянутый в ремни портупеи, левая сторона лица которого обезображена застарелым шрамом, полученным от пули, по-видимому, ранение затронуло лицевой нерв, заставив сам лик навсегда «заледенеть» в подобии маски, спросил, поднимаясь на ноги:

— Мы победим?

Боги! О чем он спрашивает? Неужели ее нельзя просто отпустить, переправить назад во время, из которого она попала сюда? Волхвы наверняка умеют это делать. Или не умеют и все зря? Догадка заставила поперхнуться, закашляться. Не могут. Точно не могут! Иначе не было бы этого вопроса.

— Мы победим? — повторил вопрос, скорей всего дальний родич из Варны витязей.

Новая догадка озарила ее разум. А ведь перед ней родной брат нынешнего вящего. Уж очень схож здоровой частью лица с лицом князя Владимира. Тот же нос, несколько горбатого профиля, разрез глаз, подбородок, усы над верхней губой и плотная шевелюра темных волос с густо пробивающимися «иголками» седины. Он… Он погибнет в сорок втором где-то в районе Харькова. Да. Точно!

— Победим. Война закончится в Берлине, девятого мая сорок пятого года…

— Так долго?

— Наших по самым скромным подсчетам погибнет двадцать семь миллионов человек.

— Сколько-о?

Дана промолчала, потупив глаза в пол. Боярин обратился к одному из присутствовавших в комнате:

— Олег, отведи ее в одно из подвальных помещений, пусть выспится. Да! Накормить не забудь.

— Понял.

Дана вскочила.

— Так вы поможете?

— Поможем. — Усмехнулся. — Война, дева. Единственное, чем можем помочь, так это переправить тебя в огнища. Ты нарушила заветы предков, обманула княжих людей. Своей ненавистью перешла границу дозволенного и потому подлежишь наказанию. Вящему отпишу, чтоб назначил тебе урок простой огнищанки. Варна девы-воительницы не для тебя. Рожать и ходить за скотиной, работать в поле, вот твой удел. С тобой еще ведьман побеседует, а сейчас уходи, не хочу тебя видеть. Олег, запри ее.

Как же, называется, к своим пришла! Заточили в подвальное узилище, теперь, небось, обсасывают ту информацию, которую за пару часов выжали из нее.

Действительно, апартаменты — настоящий застенок. Выбраться отсюда будет проблематично. Главное, за что сюда бросили? Дана отодвинула пустую миску, в которой ей принесли гречу с кусками мяса, выпила чай, сдобренный сахаром. Не голодная, но осадок… Судя по всему, брат вящего здесь рулит. И что? Положиться на волю этого самодура? Отправят к огнищам, и будет воительница коровам хвосты крутить.

Не хочу! Нужно как-то выбираться отсюда. Попытку вернуться или войти в свой род она сделала. Результат не тот, который ожидала. Война. Найдется место для амазонки. Ее кровник — изгой. Но даже за то короткое время, которое она была рядом, смогла понять: такой не пропадет. Она тоже в эту реальность впишется. Главное…

Шаги и отодвигаемый засов на двери прервали мысли, только ведь решение бежать созрело. В помещение вошел не Олег, приведший ее сюда, а совсем другой родович. Молодой парень окинул узницу взглядом.

— Поела?

— Да.

— Тогда поднимайся, тебя Владимир к себе кличет.

— Кто?

Хмыкнул, глянул как на несмышленыша, пояснил:

— Походный князь, младший брат вящего. Поторопись.

Что ее может ждать? Упреки. Выговор. Очередные расспросы о будущем. Мало им того, что уже поведала? По ней-то решение уже принято и озвучено. Вряд ли человек со шрамом на лице его изменит. Такие на попятную не идут. Глаза ей не завязывали, где выход и охрана она помнила, дурой ее никто никогда не считал. Нужно лишь слегка напрячься и сделать свой ход, вряд ли его от нее ожидают.

Парень отступил в коридор, пропуская ее на выход. Успела сделать по нему вывод. Молодой, наверняка только в службу входит. Телок телком, с волоокими глазами, и на нее смотрит, как на девку-чернавку. Вышла из комнаты, мигом успела обозреть пустоту длинного, тускло освещенного коридора. Без каких-либо уловок подшагнула к сопровождающему, натренированным приемом метнула руку, направив сведенные в копье пальцы выше груди молодца, в последнюю секунду будто почувствовавшего опасность. Удар в точку шеи был точным, сильным, но не смертельным.