– Вы о том тунгусе? – уточнил я.

– Он не тунгус! – сквозь бурчание и причавкивание пробилось неподдельное возмущение от попрания основ этнографической науки.

– Хорошо, о нганасане… – внес поправку я, припомнив, как называлась главная коренная народность Таймыра.

– Он не нганасан! – Гусев одолел-таки батончик, и речь его начала звучать более внятно; возмущение, впрочем, никуда не подевалось.

– Пусть так… Представитель малой народности Севера. Такая формулировка не оскорбляет ваши чувства?

– Он энец! – произнес Гусев таким тоном, словно сообщал, что Иван – марсианин или какой-нибудь сириусянин.

– Ненец? – не расслышал я.

– Да нет же, энец! Последний энец, вы понимаете? Считается, что они частично вымерли, частично ассимилировались с нганасанами полтора века назад. Он говорит на языке, который считается мертвым!

Ну надо же… Стоило этнографу оседлать любимого конька – и куда только подевалась сбивчивость речи… Недаром говорится, что профессионализм не пропить. И в результате длительного голодания не потерять, как выяснилось.

– Любопытно… – сказал я. – И с кем же он в таком случае говорит? Сам с собой?

– А… он… он не говорит с собой… он, скажем так, думает на этом языке.

– Все энцы отличались способностью к быстрому бегу?

– При чем здесь бег… Вы не понимаете, что это такое… Это целый пласт традиций, верований, обычаев, считавшихся утраченными или известных обрывочно! Это же золотая жила для исследования!

Так-так-так… Похоже, Гусев пришел не для того, чтобы помочь мне. Он сам явился за помощью. Неужели сейчас попросит, чтобы доставили для беседы последнего энца?

Почти угадал.

– Его обязательно надо вывезти в Россию! – горячо продолжал Гусев. – Обязательно! Это бесценный клад для этнографической науки!

– Боюсь, вы плохо представляете, в каком сейчас состоянии этнографическая наука в России…

Гусев остановил свой метавшийся по палатке взгляд на мне, воздел палец к неопреновому потолку. И торжественно изрек:

– Ведь вы не знаете самого главного! Он не просто энец! Он из рода Тульгай-гире!

Наверное, он был уверен, что после такого заявления Россия тотчас отправит к берегам Таймыра по меньшей мере авианосец, дабы немедленно доставить на большую землю последнего энца и его первооткрывателя, этнографа Гусева.

– А я из рода Дашкевичей… И что дальше?

Дальше выяснилось, что Тульгай-гире – старинный шаманский род, этакая таймырская аристократия.

– Он показывал документы? – поинтересовался я. – Последний уцелевший на свете русский, например, легко назовется Рюриковичем, и поди проверь…

– Ему не нужны документы! Вы видели его волосы? Седую прядь? Сейчас я вам кое-что покажу…

Он стал возиться с застежками своего древнего чемодана. Пальцы дрожали, соскальзывали с замков. Наконец открыл. Я ожидал увидеть беспорядочную и неряшливую груду бумаг, но ошибся – бумажные документы аккуратно разложены по папочкам, микрочипы укреплены в специальных держателях. Свой архив, невзирая на все передряги, этнограф содержал в идеальном порядке.

– Вот, смотрите, – протянул он мне ламинированный лист. – Видите ту же прядь? Она была у каждого мужчины из рода Тульгай-гире!

Газетная вырезка… Не оригинал, копия, но сделанная очень давно – бумага успела пожелтеть, прежде чем ее закатали в пластик.

Коротенький текст сообщал о награждении Ивана Ивановича Тульгая орденом Трудового Красного Знамени, не раскрывая какие-либо подробности о причине и поводе награждения.

Потомственного шамана наградили советским орденом? Чудеса… Ударно, наверное, шаманил. По-стахановски перевыполнил план по камланиям.

Фотография над текстом была преотвратного качества, но белую прядь можно было отлично разглядеть. Да и вообще орденоносец Иван Иванович изрядно смахивал на моего недавнего знакомца.

– За что ему дали орден?

– Это долгая история…

– Рассказывайте уж… – сказал я, сообразив, что поспать сегодня не удастся. – Но все-таки постарайтесь покороче.

И Гусев поведал мне о Таймырском восстании 1932 года – о событиях этих мало кто знал даже в те дни, когда они происходили. А дело было так: по стране победным маршем шагала коллективизация, и на самом верху приняли решение объединить в колхозы и местных оленеводов с охотниками. Новую коллективную жизнь даже многие крестьяне России встречали, мягко говоря, без энтузиазма, хотя исторически были куда более предрасположены к общинному ведению хозяйства. Но с какой радости, скажите, удачливому охотнику делиться добычей с неумехой и лодырем, добывающим за сезон впятеро меньше шкурок? И Таймыр восстал. Началась смута у долган, чуть позже к ним присоединились нганасаны и энцы, уже тогда малочисленные, стоявшие на грани вымирания. Убивали присланных активистов, сжигали фактории, совершили несколько нападений на русские поселки… Попытка окружных властей справиться своими силами закончилась плачевно – бой завершился победой восставших, погибло четырнадцать карателей. Центр отреагировал жестко, на Таймыр прислали отряды войск НКВД, поднаторевшие в усмирении крестьянских восстаний. Но те хорошо умели приводить к покорности деревни, которые стоят на месте и никуда не денутся. А поди-ка отыщи мятежных кочевников в бескрайней тундре… Применили авиаразведку, но поначалу и она не помогла: охотники, привыкшие бить песца в глаз, умудрились свалить пару железных птиц…

Конечно, мятеж в конце концов подавили, слишком огромная государственная мощь стояла за спинами усмирителей. Схваченных зачинщиков после короткого суда расстреляли. А у остальных аборигенов изъяли огнестрельное оружие. До последнего ствола. У всех, и у восстававших, и у державшихся в стороне. Изъяли осенью, как раз перед подходом к зимним пастбищам стад дикого оленя, – а его мясо было одним из главных видов питания местного населения.

Акция по изъятию оружия стала смертным приговором. Приговором к массовому вымиранию от голода зимой – умеющих охотиться по-прадедовски, с луками и копьями, в стойбищах не осталось.

И вот тогда к Шорохову, главному чекисту Игарки, руководившему подавлением мятежа, и приехал Иван Иванович Тульгай. О чем они говорили с обер-чекистом, неизвестно. Но после разговора Шорохов отдал беспрецедентное распоряжение – все оружие и все патроны раздали обратно. Всем, даже экс-мятежникам.

Шорохов рисковал не просто карьерой – головой. Случись на полуострове любой рецидив мятежа, чекиста бы без затей расстреляли. Но ни один выстрел по русским в тундре больше не прозвучал. Хотя недовольных хватало, много лет, даже десятилетий по Таймыру бродили слухи о «диких нганасанах» и «диких долганах» – о родах, так и не признавших новых порядков, кочующих наособицу и не поддерживающих никаких контактов с властью. Про энцев такие слухи не ходили – уже во время переписи 1939 года ни один человек на Таймыре не назвал себя принадлежащим к этой народности.

История любопытная, но я хотел задать несколько вопросов, перекидывающих мостик от орденоносца Ивана Ивановича к Ивану нынешнему, умеющему незаметно появляться и исчезать. Хотел – и не успел.

Снаружи послышались крики. Да что там крики – самые натуральные вопли, среди которых без труда опознавался высокий голос Птикошона. Выдернув из кобуры «ассасин», я поспешил из палатки. Этнограф за мной не последовал – наоборот, съежился, втянул голову в плечи и отодвинулся к дальней стенке.

Как я ни спешил, но у озера оказался одним из последних. Разучился спешить быстро… На вид ничего экстраординарного не происходило – кучка людей столпилась у навеса, прикрывающего столики с аппаратурой. Профессор что-то возбужденно тараторил, показывая на экраны. На двух ничего не видно, сплошной серый фон. На третьем вместо движущейся синей точки мигала неподвижная красная, то вспыхивала, то гасла… Похоже, с нашей чудо-рыбкой случилось нечто непредвиденное.

Птикошон пробежался пальцами по клавиатуре со скоростью пианиста-виртуоза. Погасшие экраны снова ожили, показали подводный пейзаж. Запись недавних событий, догадался я. Причем повторяемая с большим замедлением, судя по тому, как неторопливо меняются цифры на таймере в углу экрана.