— Ирина Константиновна, — привлекла мое внимание хозяйка. — Рада вас видеть.
Госпожа Лерхен со своей хрупкостью выглядела немного неуместно среди всего этого, однако в ней чувствовались уверенность и в себе, и в своем праве находиться здесь. А еще мне подумалось, что зря переживала, что она захочет с кем-то обсудить мое вопиющее поведение. Выглядело все так, будто у нее и без того забот хватало.
— Простите. Мне сказали, что вы в типографии. Я не хотела мешать.
Взгляд Варвары Федоровны смягчился, будто она спохватилась, что гостья из разряда терпимых, а встречи удостоилась, как для нежеланных посетителей.
— Вы не мешаете, — она улыбнулась, и сразу стало видно, что она совсем молоденькая. И хорошенькая. Веснушки у нее были очень милые, и наверняка под солнцем становятся очень яркими. А вот в голосе нотки стальные. Она обернулась к мужчине, которого я не сразу заметила: — Принеси мне, как опробуете. У меня есть одно сомнение, но понятно будет только после печати.
Мужик что-то буркнул и вернулся к своему занятию.
Явно заметив мой пристальный интерес, госпожа Лерхен вежливо предложила:
— Идемте в дом, сейчас чай распоряжусь подать.
Я почувствовала настоятельную потребность оправдаться за то, что так откровенно глазею:
— Я никогда раньше не видела, как печатают.
Эта девушка — феномен. Перед Белозерским отчитываться мне не хочется, а перед ней в струнку вытягиваюсь. Уж не родственница ли она Строганову. Я послушно отдала появившейся горничной пальто.
— Это весьма интересный процесс, но, пожалуй, если я начну об этом рассказывать, то заговорю вас до утра.
В гостиной мы устроились за столом, где нас уже дожидался чай. Я передала госпоже Лерхен газеты, и потекла немного неуклюжая светская беседа. Неловкие паузы сглаживал чай, который можно было пригубить, когда не знаешь, что сказать.
Правда, я чуть не пролила кипяток на платье, когда услышала:
— Это почему я грустная была? Потому что у меня газет не было.
И сама Варвара Федоровна посмотрела на меня так пристально, словно хотела понять что-то для себя.
— А теперь веселая станете? — растерянно уточнила я и, решившись, добавила: — Осталось продать что-нибудь ненужное, чтобы купить что-нибудь ненужное…
Госпожа Лерхен выпрямила спину при и без того безупречной осанке.
Картинка сложилась. Я смешалась. Хотелось спросить очень многое, но выбрать какой-то один вопрос, чтобы задать его первым, не выходило. И вдруг в голове прозвучало: «И лишнего не рассказывай — беду накличешь».
Глупость или нет, но я решила не торопиться раскрывать себя. Очевидно было, что Варвара Федоровна что-то про меня поняла, и мне стало немного не по себе. Как я успела себя выдать и чем мне это грозило?
Я заметила пятнышко типографской краски, приставшей к запястью госпожи Лерхен. Серьезным делом барышня занимается. Интересно, а Варвара Федоровна применяет прошлые знания в нынешней жизни? Вдруг изобретет что-то полезное?
Я вздохнула. Я в этом смысле абсолютно бесполезна для отечества. Даже если брать дела почтовые, то даже штемпельные конверты уже придумали. Что там еще было? Открытки?
И тут вспомнилось вчерашнее: «Сейчас бы не рискнул отправлять ничего важного почтой».
А если оно будет выглядеть неважным?
Открытки, конечно, придумают и без меня, если еще не придумали. Убей не помню, в каком году они стали в ходу, а вот если…
Госпожа Лерхен, видимо, почувствовала, что пауза затянулась, и собралась у меня что-то спросить, но я уже ощутила зуд, требующий немедленно поделиться своими соображениями с князем.
— Благодарю, Варвара Федоровна, — немного невпопад сказала я, поспешно пристраивая чашку на блюдце. — Мне пора.
Покидала я дом Лерхенов, надеясь, что Варвара Федоровна не считает меня особой окончательно не от мира сего.
По пути в Управу я немного остыла и принялась себя грызть. Ведь Белозерский отстранил меня от службы. Как он расценит мое появление прямо на следующий день? Не будет ли это выглядеть так, словно я ищу с ним встреч?
Довела себя до того, что, приехав на место, не могла определиться, хочу ли я, чтобы князь нашелся у себя в кабинете или чтобы его там не было. И когда уже поднялась к нему на этаж, решила, что лучше бы Белозерский отсутствовал. Тогда я бы с чистой совестью могла сказать, что я желала помочь, но обстоятельства-с… У меня, конечно, и без свежей идеи были причины увидеть Александра Павловича, однако они вполне могли подождать.
Ломова нигде поблизости не было, так что я, постучав, заглянула в кабинет с замиранием сердца.
Увы, князь, как обычно, порушил мои надежды.
Белозерский, заложив руки за спину, стоял у окна спиной ко мне. Я испытала детское желание закрыть дверь, пока он меня не заметил. Отчего-то сегодня при виде этих плеч сердце билось особенно заполошно.
Сбежать не получилось. Петли выдали меня предательским скрипом, и князь обернулся. Брови его слегка приподнялись:
— Ирина Константиновна, доброго здравия. Какими судьбами?
И снова у него на щеке наметилась коварная ямочка, будто Белозерский сдерживает улыбку. Мерзавец как есть!
— Неужели вы мне не рады, Александр Павлович?
— Я бы не посмел, — усмехнулся он. — Но что-то мне подсказывает, что вы не просто так заглянули ко мне.
Конечно, не просто так, бесчувственное чудовище!
Чудовище, которое позаботилось о том, чтобы у меня были средства.
Когда оно уедет.
— Давеча вы сетовали, что пока не можете доверять почтовой пересылке, — напомнила я, раздраженно снимая перчатки.
— Пока не выявлена вся сеть, это было бы опрометчиво, как вы любите говорить, Ирина Константиновна.
Белозерский подошел ко мне, чтобы принять пальто. Бергамот, мороз и вакса — распознала я запахи.
Этот сумасшедший со своим ранением еще и на улицу без редингота ходит, чтобы сапоги чистить?
Князь выдвинул мне стул.
Я рассматривала его лицо, страшась увидеть, что ему стало хуже, но едва столкнулась со взглядом синих глаз, покраснела и опустила ресницы.
Дьявол. Настоящий дьявол.
— Полагаю, у меня есть идея. Возможно, прямо сейчас в вашей ситуации она и бесполезна, однако весьма может пригодиться в дальнейшей работе.
— Вот даже как? Я вас слушаю.
— А что если в письма вкладывать не письменное описание, а картинку?
— Графическое шифрование? — переспросил Белозерский, усаживаясь напротив. — Эта идея не нова. И у нее есть свои слабые стороны. — Для начала не все корреспонденты хороши в рисовании, но самое главное — это не исключает изменения содержания. Если уж преступники подделывают почерк, что мешает им нарушить рисунок?
— Я имею в виду немного другое, — я посмотрела на князя победно. — Мое предложение далеко не так примитивно. Слушайте…
Моя идея заключалась в том, чтобы отпечатать несколько комплектов гравюр в виде карточек, которые можно приложить к письму. В каждом комплекте будет набор допустим из тридцати картинок, у каждой из которых будет свой смысл, отражающий некое универсальное событие. Изображения должны быть нейтральными: допустим, городской вид или деревенский пейзаж, где значения будут иметь или нарисованные объекты, или их количество.
— Предположим, — пояснила я, — вы получаете такое письмо, к которому приложена подобная картинка. Вы видите церковь о трех куполах, двух уток, пролетающих над ней, и одного горожанина. И понимаете, что двадцать третьего числа следующего месяца состоится некое событие, или оно уже произошло. А что именно вы сообразите, исходя из того, от кого пришло письмо. Возможно, событие будет зашифровано еще в какой-то детали. Безобидная картинка, что в не может привлечь внимание? Подменить ее будет сложно, вы же сами утвердите ее внешний вид, и сразу сможете заметить отклонения.
— Но и ее рано или поздно расшифруют, — развел руками Белозерский, однако взгляд его подсказывал, что идеей он заинтересовался.
— Ну вы сможете сделать несколько комплектов и менять их хоть каждый сезон! Смысл в том, что у каждого отправляющего каждая из открыток в единственном числе! Ну что мне вас учить, что ли? Вы доработаете идею под ваши нужды. Конечно, здесь нужен строгий учет…