Когда он вошёл в свою комнату, Бравы там не было. Это была его пустая, столь ненавидимая, но уже столь привычная комната.

Спустя несколько минут Феронд лежал на кровати, сжимая в руках подушку, впиваясь в неё пальцами и пытаясь привести чувства в порядок. Спина ныла после драки, но эта боль была незначительной по сравнению с тем, как ныло сердце.

Лайгон забыл, что он добродушный, милый и умный мужчина, которому не важно, кто и что о нём думает и который имеет насчёт всего своё мнение. Уже не помнил, кто он и каким был совсем недавно.

Лайгон забыл, что умел замечать то, что не могли видеть другие, и больше не смотрел в ночное небо, не встречал рассветы, глядя на горы и мечтая побывать там.

Лайгон забыл, как мог улыбаться. Искренне, обворожительно, беззаботно и солнечно, словно он был самым счастливым валинкарцем на свете и желал поделиться своим настроением с близкими. Теперь близких не осталось, а улыбка появлялась на его лице чаще, чем прежде, но была совершенно иной: ехидная, злая, мстительная и ядовитая, иногда презрительная, которой он щедро одаривал всех валинкарцев.

Лайгон забыл, что когда-то для него не было никого дороже семьи. Что все они, хоть и не всегда понимали его, но были рядом. И то, что его предал Феронд, почему-то приравнивалось в сознании мага к тому, что его предали все.

Зато Лайгон научился быть один. Привык к одиночеству, когда никто не спросит не то, чтобы что-то лишнее, а вообще никто ничего не спросит. Это нравилось ему. Он даже поражался тому, как не додумался вести такую жизнь раньше. Не пришлось бы столько времени изображать из себя достойного валинкарца, который идёт рука об руку со своим народом.

Лайгон научился врать. Он и раньше умел делать это, но не так, как теперь. Он полюбил ложь. Он научился врать с удовольствием, получая наслаждение от того, что собеседник в замешательстве и не знает, где граница правды и ищет подсказки в светло-зелёных глазах и коварной ухмылке, но не находит, потому что глаза его больше не отражают истинных чувств.

Лайгон научился владеть магическими силами. Он мог быть равным любому валинкарцу в бою, не используя оружия и повергая противника в ужас своими навыками. Мог, но не делал этого. Потому что научился ждать. И ждал подходящего момента, когда можно будет предстать во всей красе, эффектно, красиво, величественно ввергнуть всех в оцепенение.

И, самое главное, Лайгон научился презирать и ненавидеть. Эти два чувства не казались ему плохими и разъедающими душу. Он упивался ими, смакуя каждую маленькую победу, ловя каждый отблеск страдания в карих глазах брата и не упуская момента эти страдания преумножить. Ненависть – та самая сила, что помогла ему открыть в себе невероятные магические способности, которые, казалось, невозможно разбудить ничем. Сколько он ни пытался прежде отыскать в себе эти силы и подчинить их себе – ничего не выходило, и он было усомнился, что в нём дремлет великий маг. Но Феронду удалось доказать, что он ошибался. Удалось ценой ненависти к себе, всепоглощающей и не знающей ограничений. Кареглазый мужчина раньше полагал, что брат не оставит его в покое, пока не уничтожит, не втопчет в грязь и не заставит весь Валинкар позабыть о нём. И не был теперь рад тому, что ошибся.

Столько всего сумел потерять и приобрести Лайгон в то время, за которое его брату пришлось потерять всё и ещё предстояло научиться быть таким, каким он стал, пытаясь изменить мага – отверженным. И пусть народ Валинкара таковым его не считал, но Феронд чувствовал себя именно таким: предавшим и недостойным спокойной мирной жизни, ради которой, собственно, и ввязался во всю эту авантюру.

Феронд уснул под свои мысли. Уже в полудрёме почувствовал запах багульника и свежести. Мужчина догадывался, что вряд ли когда-нибудь узнает, откуда появляется и куда исчезает это наваждение, а также, кто за этим стоит. Но неизвестно от кого исходящий и исходящий ли от кого-то живого, этот странный запах был единственным, что осталось у несчастного валинкарца.

- Не оставляй меня… - еле слышно попросил он неведомо кого, даже не зная, может ли этот кто-то слышать его. – Хотя бы ты не оставляй…

Ответом ему послужило знакомое едва ощутимое прикосновение к небритой щеке.

Третий день Лаивсена и Феронд находились у дверей в покои Лайгона. Они не спали, мало ели и при этом не разговаривали друг с другом.

Феронд не знал, что стало причиной того, что маг на несколько дней засел в своей комнате. Впервые за всё время он не являлся даже на ужины, кроме того, защитил свои покои какой-то сильной магией, не позволяющей ни войти к нему, ни докричаться.

Лаивсена смотрела на Феронда, словно он обидел её. Она разочаровалась в нём окончательно, и он, не выдержав, заговорил с ней первым:

- Я не знаю, что с ним! - он говорил правду, с надеждой заглядывая в осуждающие его глаза. - Поверь мне, я не при чём. Он заперся в комнате не из-за меня!

- А из-за кого тогда, если между вами вражда? - спросила девушка.

- Лаивсена... у него вражда не только со мной. Гринор тоже постоянно задирал его, постоянно напоминал, что ему не видать трона, и Мэггон... - мужчина осёкся, неожиданно понимая, что могло заставить мага возненавидеть всех.

Одиночество. Ореливий говорил об абсолютном одиночестве, а кто может быть более одинок, чем тот, кто вообще родом не из этого мира? Феронд не мог утверждать точно, но интуитивно догадался, что отец рассказал старшему сыну правду. Рассказал в столь неподходящий момент, когда Лайгон никого не хотел подпускать к себе.

- Перестань, ты пугаешь меня! - воскликнула девушка, глядя в растерянное побледневшее лицо брата. - Не знаю, что вы с ним не могли поделить, но всё ведь можно исправить, верно?

Мужчина отрицательно покачал головой. Теперь исправить было нельзя ничего. Эйдис не обговаривал с ним план действий на тот случай, что Лайгон узнает правду о своём происхождении. Теперь всё зависело лишь от мага. Потеряет ли он вообще интерес к этому миру, который всегда был чужд ему? Решит ли навязать всем свои законы и порядки, решив, что он вправе это сделать? Простит ли он Мэггона или возненавидит и попытается убить его, а вовсе не Гринора?

От множества вопросов хотелось беспомощно истошно закричать, чтобы докричаться даже до мага и заставить его выйти. Чтобы хоть посмотреть и примерно оценить масштаб угрозы. Но он не стал кричать, а устало закрыл глаза. Он хотел поддержки. Хоть какой-нибудь. Чтобы хоть чья-то рука легла на плечо и чей угодно голос пообещал, что всё будет хорошо. И пусть бы этот голос обманул, сейчас хотелось именно этого. Но он находился около двери в покои брата с Лаивсеной, которая смотрела на него всё так же с осуждением, только теперь к нему примешивалось ещё и беспокойство. Поддержки от неё ожидать было бы наивно.

Шаги заставили их посмотреть на приближающегося по коридору валинкарца. Это был Мэггон. Он шёл, задумчивый и серьёзный, но не намеревался пытаться добраться до Лайгона. Окинув взглядом Феронда и Лаивсену, он погладил седую бороду и посоветовал:

- Идите спать. Три дня же тут дежурите. Не выйдет он, пока сам не захочет.

- Но... что с ним? - осведомилась девушка.

- Ему есть, над чем подумать, Лаивсена, - ответил отец. - Не торопите его. И не изнуряйте себя ожиданием.

Он пошёл дальше, очевидно, опасаясь новых, более каверзных, вопросов. Феронд вздохнул, понимая, что был прав в своих догадках. Он последовал совету Мэггона и отправился в свои покои. Долго сидел на кровати, обхватив голову руками. Смотрел прямо перед собой пустым, потерянным взглядом. Курил, пока не заболела голова. Думал, ругал себя, тщетно звал друида. Он хотел задать Эйдису единственный вопрос: неужели он не находит это жестоким, вернуть в прошлое потерявшего надежду сломленного валинкарца, чтобы добить его, окончательно лишив всего, что было ему дорого? Превратить в жалкое подобие самого себя, которому даже не с кем разделить свои горести. Но друид не появлялся, и мужчина забрался на кровать с ногами. Не раздеваясь и не снимая ботинок. Сознание становилось туманным, Феронда начинало тошнить от витавшего в воздухе запаха табака. Он хотел было встать и открыть окно, но понял, что тело больше не слушается его. Оно требовало отдыха и отказывалось выполнять какие-либо функции. Валинкарец закрыл глаза, которые щипало не то от едкого дыма, не то от обиды на то, что он оказался брошенным всеми. Он уснул так быстро, что даже не успел ощутить запах багульника.