- Эйдис? – тихо прошептал Феронд. – Если это ты, то приди и поговори со мной… Я не могу так больше… Такое чувство, что всё то будущее, которое я пытаюсь не допустить, было дурным сном, и от него я сошёл с ума… и теперь будущее будет ещё хуже.

Но никто не ответил ему. Лёгкое прикосновение к щеке, перемещающееся выше, заставило опустить веки. Стоило сделать это, как мужчина провалился в сон. Хотя был ещё не вечер, и спать он точно не собирался.

Тем не менее, проспал он долго, даже не явившись на ужин. Сновидений не было. Мыслей не было. Запахов и образов тоже. Феронд просто провалился в небытие, причём довольно быстро, как ему показалось, был выведен из этого состояния голосом Лаивсены:

- Ты что, обезумел? – крикнула она практически ему в ухо, отчего мужчина вздрогнул и распахнул глаза.

- Я уснул… - попытался объяснить он.

- Да вижу я! – буркнула девушка и потянула его руку на себя, призывая подняться. – Нашёл, где спать! Тебя Брава ищет, ждёт… у меня спрашивала, где ты! А ты на лугу спать завалился!

- Извини… - растерянно ответил мужчина, поднимаясь с земли.

- О, ты ещё не забыл это слово? – усмехнулась сестра, тревожно глядя на припухшую челюсть Феронда.

- Считаешь меня… - она приложила палец к своим губам, и он не стал продолжать.

- Феронд, то, как ты обращаешься с Лайгоном – низко и подло. Ты можешь доказывать, что это не так, но и сам понимаешь, что я права. В любом случае, ты мне от этого братом быть не перестал.

- Вижу, - ответил Феронд. – Иначе бы не пошла на ночь глядя разыскивать меня, - ему теперь была дорога каждая мелочь, связывающая его с тем прошлым, когда всё было легко и просто, и потому он с чувством добавил: - Спасибо.

- Не благодари, - Лаивсена направилась в сторону дворца.

Мужчина плёлся следом, лениво и угрюмо. Сестра не пожелала разговаривать с ним. Убедилась, что он жив, и всё. Этого было достаточно, чтобы не беспокоиться за него. Феронд всё чаще стал ловить себя на мысли, что начинает понимать Лайгона. Начинает  чувствовать то, что чувствовал он. Ощущение, что все вокруг ничего не понимают, а то, что понимают – то понимают неправильно. Он почувствовал одиночество. То самое, о котором говорил Лайгон. И самым страшным была возможность того, что однажды одиночество это перерастёт в то самое чувство отверженности, которое было у Ореливия. Феронд горько усмехнулся, подумав, что до Лайгона и Ореливия ему далеко. Это, конечно, радовало, но всё же он начинал понимать их. Лаивсена любила его, но весьма странно. Она шла впереди, и ей не хотелось узнать или хотя бы попытаться узнать, что происходит с ним. Неужели ни для кого не оказалось резким его изменение отношения к магу и поведения относительно него? Он ведь всегда заботился о нём. Столько лет опекал и помогал ему. Но никого не удивила столь резкая перемена. Никто не спросил его, почему он так поступает. Феронд бы не ответил, и, быть может, ему следовало радоваться такому безразличию. Но ему было обидно и больно. Он вспоминал того Лайгона, с которым попал в плен и который так любил заставлять его думать. Единственный во всём Валинкаре, кто вынуждал его оправдываться и находить хоть немного подходящие ответы на свои каверзные вопросы. Единственный, с кем вообще можно было поспорить о чём-то, будь то вопросы магии, физических тренировок, звёздного неба или любви. И этого единственного валинкарца, столь дорогого сердцу, у Феронда больше не было. И почему-то казалось, что не только у него. Того Лайгона вообще не было больше на свете.

У Феронда осталась только одна надежда. Только один лучик во всём том мраке, который постепенно сгущался вокруг него. Брава. Красивая, любящая, продолжающая восхищаться, словно ничего и не изменилось. Или она тоже не замечала перемен в нём? А если не замечала, то почему? От того, что не видела ничего, кроме его красоты, или же, наоборот, видела столь глубинную суть, что могла не заметить изменений, видя, что он остался прежним и только вынужден играть столь нелицеприятную роль?

Феронд пришёл к ней. В перепачканной помятой одежде и с заметно опухшей правой частью челюсти. Не стал приводить себя в порядок: он знал, что Брава рада видеть его в любом виде, и прийти к ней хотелось как можно скорее. Хотелось ласки, понимания, утешения. Хотелось спокойствия и уверенности. Хотелось просто избавиться от липкого мерзкого чувства одиночества, возникшего столь неожиданно в столь родном Валинкаре.

Брава впустила его в свои покои и тихо спросила:

- Где ты был?

- Уснул на лугу, - честно ответил он. – Сам не знаю, как так получилось…

- Всё хорошо? – обеспокоенно поинтересовалась она, так как карие глаза смотрели на неё, словно искали в ней спасение.

- Надеюсь, - кивнул он ей.

Девушка была в белоснежном коротком кружевном халатике, но мужчина совершенно не обратил внимания на её одежду, вернее, практически полное отсутствие таковой. Он просто хотел находиться рядом. Молча. От этой девушки он не хотел слышать вопросов, потому что это грозило неконтролируемым желанием рассказать ей всё. Разделить все свои опасения, тревоги и боль. Он не хотел этого. Может, от нежелания переваливать на Браву свои проблемы, а может из-за страха быть непонятым.

Брава решила, что раз всё хорошо, то и время терять не стоит. Феронд почувствовал, как тонкие пальцы расстёгивают пряжку на ремне его штанов. Только теперь он удосужился оценить соблазнительный внешний вид девушки и только теперь заметил, что взгляд её давно блуждает по его губам в ожидании, когда он догадается поцеловать её. Мужчина улыбнулся уголками губ – для сегодняшнего дня это подобие улыбки было максимум, на что он был способен, чтобы показаться жизнерадостным.

И всё же стоило отречься на время от своих проблем. Не на такое утешение он рассчитывал, но вариант страстной ночи его, в принципе, тоже устраивал. Феронд наклонился, целуя возлюбленную, и обхватил руками её бёдра, прижимая к себе.

Казалось, друид выжидал, когда Феронд останется один в своих покоях. А он как раз не хотел оставаться один. Он изо дня в день шатался по дворцу в поисках, кому можно чем-нибудь помочь. Он пытался помогать поварам, плотникам, ткачам - всем, кто попадался ему на глаза и не отказывался от предлагаемого участия. Впрочем, те, кто принимали помощь, смотрели на мужчину, как на безумца. Он продолжал посещать пиры и состязания, только вместо отдыха и общения с приятелями выбирал какое-нибудь не свойственное молодым валинкарцам занятие. Ему нравился такой способ отвлекаться. До этого он не представлял, как устроена кухня, так как никогда не заглядывал туда. Не знал, как собирают плоды и где охотятся на дичь. Понятия не имел, как работает ткацкий станок. И не догадывался, что в любом деле замешана магия. Совсем немного, но везде при помощи неё что-то упрощалось. Феронд от этого ощущал свою ущербность - в магии он был профаном. Но зато голова была забита новыми открытиями, и можно было не страдать. Он был молод, а в его возрасте валинкарцы к работе не привлекались, однако он находил весьма занятным всё, с чем ему приходилось иметь дело.

Под конец дня он отправлялся к Браве, поскольку стены собственной комнаты давили на него и заставляли мучительно продумывать дальнейшие действия. А какие могли быть дальнейшие действия? Если он встречался взглядом с зелёными глазами, то в них неизменно читалась ненависть. Сперва Феронду казалось, что к этому тёмному чувству примешивается обида и непонимание, но потом они сменились на насмешливость. Маг развивал свои способности. И пусть он не мог читать мысли, но по выразительным карим глазам было ясно - как бы то ни было победил он, Лайгон. Потому что Феронд сожалел о содеянном. Знал, что нельзя сожалеть, что так всё и должно быть, но поделать с собой ничего не мог. Внутри всё сжималось каждый раз, когда маг одаривал его своим презрительно-насмешливым взглядом. Мужчина начинал догадываться, что ему отомстят. Возможно, Лайгон действительно убьёт Гринора, вот только и Феронду достанется - в этом он теперь сомневался всё меньше и меньше.