Лаивсена снова смерила его презрительным взглядом и ответила:

- Ты бредишь? Кровь валинкарцев священна! Как поединок может быть смертельным?

Феронд не ответил, начав продираться сквозь толпу. Поединок пока не был смертельным, но мог им стать. Маг не был пока изгоем, но тоже мог им стать. А он, Феронд мог стать молчаливым свидетелем этому, который знает исход, но не вмешивается.

Ему удалось протиснуться практически в первые ряды. На поляне вовсю кипела схватка. Лайгон тянул время, желая помучить противника. Феронд подумал, что ведь не обязательно это должно закончиться смертью Гринора. То есть теоретически маг однажды должен убить его, но не обязательно же это «однажды» должно наступить именно сегодня. Феронд не был морально готов к этому. Он смотрел на поединок, не замечая толком ничего, кроме глаз мага. Мужчина не хотел верить, что Лайгон так просто приговорит своего давнего недруга к смерти. Ради чего? За что? Не могло быть в этом валинкарце столько немотивированной холодной жестокости! И не было. Просто Феронд не знал мотивов, и потому смотрел на брата с ужасом. Зелёные глаза мага горели ненавистью и он, отыскав Феронда взглядом, недобро улыбнулся ему. Тот судорожно сглотнул и сжал в кулаках края своего кителя. С этой минуты у него не осталось сомнений, что сегодня Гринор будет убит. Он поборол желание броситься и вмешаться. Нельзя мешать Лайгону. Это было бы просто глупо. Столько душевной боли оказалось бы напрасной! Он посмотрел на Гринора, который на время отпрянул от мага и теперь они находились друг от друга на почтительном расстоянии. Уверенный, сильный, но ещё не совершивший ничего плохого Гринор. Как можно убивать за то, что он ещё не сделал? Ещё вчера они все вместе ужинали в зале, а сегодня это был последний день для Гринора. Противоречия разрывали душу Феронда.

Лайгон  тем временем склонил голову набок, разглядывая противника. Оба тяжело дышали, но было ясно, что маг пока лишь играется. Феронд почувствовал, что не может не вмешаться. Нельзя позволять брату предавать свой народ.

- Даже во имя спасения своего народа? – ответил на его мысли почти забытый тихий голос.

Феронд обернулся: позади него стояла фигура в длинном тёмном плаще с накинутым на голову глубоким капюшоном. В одной руке он сжимал посох, а вторую словно положил на плечо валинкарцу, только вот прикосновения не чувствовалось, равно как и поддержки.

- Он станет убийцей… - пробормотал Феронд. -… из-за меня…

- Однажды ты расскажешь ему всё, и он скажет тебе «спасибо», - ответил друид. – Не сразу, но скажет.

Лайгон тем временем решительно бросился на Гринора.

- Не смотри туда, - посоветовал Эйдис, опасаясь, что мужчина всё-таки сорвётся и всё испортит. – Смотри на меня. И вспоминай, как кричал Лайгон в подземелье Валинкара. Вспоминай и осознавай, что ты молодец. Тебе хватило сил…

Феронд послушно смотрел на друида, на то, как шевелятся его губы, но слова уже плохо доходили до его разума. Он попытался вспомнить крик брата, но в сознание ворвался практически такой же крик Гринора, исполненный боли и отчаянья. Мужчину передёрнуло. Друид заглядывал ему в глаза, продолжая что-то говорить, обещать, успокаивать и призывать поверить. Но крик повторился, и мужчина непроизвольно посмотрел на то, что происходит на площади. Крики Гринора перестали разрывать тут же образовавшуюся тишину. Все замерли, не верящие и ошеломлённые.

Феронд смотрел на то, как его брат отшвыривает в сторону безжизненное тело Гринора. Глаза убитого были открыты. Это было ужасно. Никогда прежде никто не убивал никого на глазах у Феронда. Но самым страшным были не мёртвые глаза Гринора, а равнодушный взгляд Лайгона, которым он обвёл всех собравшихся валинкарцев, замерших в оцепенении. Феронду было бы стократ больнее, если бы он мог знать, какие чувства испытывал Лайгон в те минуты. Какая эйфория захлёстывала его. Он давно не был так счастлив. Нет, даже никогда не был так счастлив. Но он не намеревался показывать своё состояние жителям Валинкара.

Лайгон постарался найти брата глазами, но друид заслонил Феронда от его взора.

- Убийца! – пронзительный девичий крик разрезал тягостную тишину, и тут же всё вокруг заполнилось гомоном.

Лайгон презрительно пнул тело своего поверженного врага, и тут же несколько валинкарцев, состоящих в числе стражи,  повалили его на землю. Лайгон не сопротивлялся. Уткнувшись лицом в траву, он позволил себе довольную злую улыбку. Феронд заметил её, и сердце его заныло. Он отвернулся и встретился взглядом с Эйдисом, который всё так же стоял позади него.

Друид посмотрел чёрными глазами в глаза Феронда, замечая, что в них стоят слёзы.

- Ты всё сделал правильно, - прошептал он. – Теперь от тебя мало, что зависит. Мы увидимся с тобой в совершенно другом мире и при других обстоятельствах. Но для меня будет честью сражаться с тобой. А сейчас мои силы тают. До встречи, - Феронд ничего не успел ответить, как друид начал терять чёткие очертания, а вскоре и вовсе исчез.

Феронд нервно сглотнул, глядя, как Лайгона тащат стражники, заломив ему руки за спину. Крики, причитания и пропитанные горечью слова проклятия в адрес Лайгона стояли в ушах Феронда и болью отдавались в сердце. Он не чувствовал, что сделал что-то правильное. Он чувствовал себя куда худшим предателем, чем валинкарцы теперь считали жестокого мага. Все слова, которые народ адресовал новоявленному убийце, на самом деле должны были быть адресованы ему, хладнокровно разрушившему жизнь своего брата. Он до боли сжал кулаки и зажмурил глаза, отчего из-под ресниц по щекам скатились тяжёлые слезы.

- Надеюсь, ты сможешь простить меня, Лайгон, - прошептал он, глядя на тянущуюся к дворцу гомонящую толпу.

Феронд пожалел, что не умер вместе с Гринором. Но пожалел лишь на миг, так как почувствовал едва уловимый запах багульника, принесённый свежим порывом ветра. Но источник запаха отыскать взглядом не удалось: мужчина стоял уже в одиночестве, и вокруг не было ни единой души. Он слабо улыбнулся уголком губ, когда ощутил подобие прикосновения к ним. Всего лишь чьё-то незримое присутствие. Это было так ничтожно мало, и в тоже время так много для того, кому предстояло похоронить своё светлое прошлое окончательно и научиться жить новой жизнью. Ведь надо же с чего-то начинать…

Самый верный способ прогнать чудо - это спросить,

зачем оно здесь и что ему нужно. (с)

Солнечный свет осветил деревянную винтовую лесенку, пробежал лучиком по стволу векового ветвистого дуба, вокруг которого и обвивалась лестница, скользнул в открытое окошко эльфийского домика и принялся плясать бликами на потолке, словно невзначай временами попадая на лицо спящей девушке. Алисия морщила нос и сильнее зажмуривала и без того закрытые глаза: просыпаться не хотелось. Ей требовалось не так и много времени на сон, но было столь уютно проводить время в тёплых объятиях мага, что эльфийка стала очень любить сон и никогда не пользовалась возможностью обойтись без него.

Утро в Заречье было тёплым и светлым. Весна вступила в свои права, и пение птиц могло оглушить громким гомоном, возвещавшим о начале новой жизни. Деревья ещё не успели распустить свои листья, хотя из набухших почек уже виднелись светло-зелёные скрюченные побеги. Из-за отсутствия листвы яркое весеннее солнце каждое утро будило Лайгона и Алисию, которые холодный зимний период по обыкновению пережидали в гостях у Элдора.

Если бы раньше магу сказали, что он сможет спокойно находиться в Заречье и не вздрагивать каждый раз, проходя мимо тюрьмы, он бы не поверил. Но со временем все его неудачи и плохие воспоминания выветрились из головы, оставив о себе почти незаметные шрамы в душе, которые давно уже не тревожили его. К таким воспоминаниям относилось и посещение неприятного мира-двойника, и вся прежняя жизнь до изгнания.

Солнечный свет, от которого девушка спряталась на груди мага, скользнул по мифриловой цепочке, что висела на шее Лайгона с тех самых пор, как Элдор подарил ему кулон, полагая, что маг покинет их мир навсегда. А он так ни разу и не выбрался с этой, ставшей ему домом, планеты. Маг достаточно насмотрелся на чужие миры, и никуда больше соваться не хотел. Он полюбил то, что любил прежде, когда-то давным-давно, причём теперь полюбил какой-то особенно трепетной любовью. С ним была Алисия, и потому окружающий мир играл новыми красками. Шум дождя радовал, затяжные ливни лишь усиливали ощущение уюта в доме, где приходилось пережидать их. Ночное небо, солнце, непроходимые леса и призрачный дух приключений, который витал вокруг, но не заставлял с головой бросаться в опасные ситуации. Это нравилось Лайгону. Нравилось просыпаться каждое утро в объятиях, чувствовать себя нужным, счастливым и любимым. Маг достиг того, о чём когда-то грезил: раскрыл свой магический потенциал и отыскал истинную любовь. А так же приятным дополнением к этому было то, что Лайгон практически не вспоминал о Валинкаре. Это не было запретной темой, но всё же никто не заставлял мага лишний раз вспоминать о мире, из которого его изгнали.